– Знаете, с кем я тут встретилась без вас? – с волнением сказала Юлия. – С Катериной… Она остановила меня у подъезда театра и раздраженно сказала: «Когда война окончится, вы опять уедете в свой Ленинград? Или здесь вам теперь лучше?» Я не успела ответить, она ушла. И в ту же ночь я задумала написать вам на память портрет Михаила Ломоносова. И писала, писала запоем девять дней! Даже картину оставила… Мне было очень тяжело тогда, в вагоне. Куда я еду? Что меня ждет? Сибирь, Сибирь!.. Даже теперь страшно вспомнить. И та рваная шинель… так и давила, как камень. И вот вы… Не спросили, кто я и что я, а спросили, где и как я буду жить. Так просто, а сердце заныло. Ну, что же вы молчите? Или недовольны мною? Куда вы?
Григорий остановился в дверях багровой комнаты, включил люстру и долго смотрел на портрет Ломоносова.
Юлия взглянула на Григория. В ее светящихся синих глазах стояли слезы. И Григорий не мог отвести от нее своего взгляда.
– Что вы так смотрите? – спросила она смущенно.
– Да вот думаю…
– О чем?
– Думаю: хорошо жить, веря в свое «завтра».
Надломленные брови Юлии поднялись и замерли. Ее пристальный взгляд смутил Григория, он еще более ссутулился.
– Не будем думать, – мягко попросила она. – Одну ночь. Только одну ночь… Я хочу знать, как вы проводили время в безлюдье Приречья. А вы сидите в этих мокасинах да думаете. Лицо у вас бронзовое, бородатое, как у охотника. Мне кажется, в Приречье, где-нибудь под сосной у костра, вы сидели вот так же да думали, где искать железо… А вокруг тайга, горы, лес и ветер, ветер!.. Все такое необыкновенное, хмурое, непролазное, суровое. Должно быть, надо иметь твердый характер, чтобы понимать дебри, жить в дебрях и находить в них железо. Мне кажется, вы любите таежное одиночество. Правда?
Григорий промолчал и, как бы проверяя себя, спросил:
– У вас есть друзья?
– У меня много было друзей и подруг.
– И вы часто спорите с ними?
– Их здесь нет. И, кажется, мало осталось в живых. Мои подруги погибли почти все.
– Я не люблю одиночества и не умею жить в одиночестве, – сказал он твердым голосом. – Вот вы говорили, что надо иметь характер, чтобы понимать дебри. Да ведь смотря какие дебри окружают человека! Если с человеком нет товарищей, дружного коллектива, тогда он и в трех соснах заблудится. А на миру, как говорится, и смерть не страшна.
В одиночку никакие открытия недоступны. Если даже я иду один первичным маршрутом, там, где никто, кроме зверя, не хаживал, я все равно не одинок. За спиной у меня где-то есть база, товарищи, которые ждут меня и, если я не приду вовремя, начнут искать. А в одиночку в тайге погибнуть дважды два. Да и дух не тот у одиночки. Я даже не представляю, как бы я мог пройти Приреченской тайгой, если бы со мною не было друзей. Нас было семеро – трое геологов и четверо рабочих. Шли мы разными маршрутами, но в какой-то точке мы должны были сойтись в определенное время и сошлись…
– Я знаю. В одиночку и камень не поднимешь больше собственного веса, – проговорила Юлия, и почему-то покраснела, опустив взгляд. – Но ведь есть дружба особенная. Дарьюшка говорила, что у вас была такая дружба с Варварой Феофановной и что Варвара Феофановна будто для вас написала «Факельщиц искания», идущих от руин к рассвету. Это же такая удачная мысль! Я ведь в тот раз, ночью, не разобралась в картине. Все хотела сказать вам, что я была не права. «Факельщицы» – редкая картина! Особенно женщина в пурпурном, на переднем плане. Она такая необыкновенно красивая, непосредственная. Это правда, что героиню картины Варвара Феофановна писала с себя?
Григорий не ожидал подобного разговора, не был к нему подготовлен. Если бы Юлия спросила про Катюшу Нелидову, про Чернявского, Ярморова, он бы мог говорить спокойно, ничуть не тревожа собственных чувств.
О Вареньке он ни с кем никогда не говорил. Потому и не ответил на вопросы Юлии.
– У каждого из нас есть свое заветное, – проговорил он хмуро и, взглянув на смеющиеся губы Юлии, добавил сердито: – Жизнь прожить – не поле перейти. И какой дорогой поле переходить? Есть дороги твердые, прямые. Тут все ясно. Иди да иди себе вперед. Такой дорогой далеко уйдешь, и сумка жизни полна будет содержанием. А вот кое-кто сворачивает с твердой дороги, петляет, топчется на одном месте, а проживет жизнь – в сумке скудновато. Сумка тощая. А пережить заново минувшее нельзя. Вот и хватается тогда за голову, а время ушло. Время беречь надо и каждый день заглядывать в сумку, что ты туда положил. Я вот так часто проверяю себя, и, знаете, помогает. Хорошо помогает! Помню, у Горького Макар Чудра говорит: человеку дано здоровье, чтобы тратить. Да ведь как и где истратить? Можно в одну ночь сгореть от водки, а польза где? А другой сорок лет стоит у мартена и за свою жизнь выплавит столько чугуна и стали, что если бы весь этот металл собрать в одно место, получилась бы такая гора, что на нее и не поднимешься…
Юлия рассмеялась:
– Вот это мне нравится!
– Гора железа?
