Хрипло бьет маятник старинных часов. Шумят машины за окном по набережной. Что-то кричит по телефону Григорий… Кто-то доставлен в госпиталь после удара… Да, да, это о Федоре. Кто же его ударил? Юлия все еще сидит на постели, прислонив голову к стене, и думает о Федоре. Ее большие синие глаза потемнели, отражая душевное смятение. «Что-то надо решить. Теперь же, сию минуту», – думает она, но ничего не решает.
Не умывшись, непричесанная, она долго сидела перед своей недописанной картиной «На линии обороны». С полотна смотрел на нее лейтенант у пушки, указывая рукой на запад. В твердом, смелом взгляде, в порывистом, энергичном взлете его руки – во всех его движениях был Федор! Она слышала его взволнованный голос: «За оскорбленное и окровавленное Отечество вперед, на запад, к Берлину!..»
Вошла строгая Дарья в красных сапожках.
– Что с Федором, Дарьюшка? – спросила Юлия.
– Да што? Хворый он – и все тут, – неласково ответила Дарья.
– Как он разжалован? За что?
– И вовсе не разжалован. – Дарья еще сердитее посмотрела на Юлию. – Ишь как!.. Разжалован! В нашей родове таких не бывало, которых… всякое такое разжалывают. По слабости здоровья его до фронта не допустили. Вот и обиделся, посчитал себя вроде разжалованным. Сделаюсь ему худо, удар приключился, а теперь в госпитале. Григорий говорил с комиссаром. Да что узнаешь у Гришки? А ничего не узнаешь!.. Худо Федору, худо!
Дарья тяжело вздохнула и неодобрительно посмотрела на неприбранную кровать.
– Али только встала? – спросила она.
Юлия взяла ее за руки и, заглядывая в водянистые глаза, неторопливо проговорила:
– Я хочу знать все о Федоре. Ты расскажешь мне?
Дарья осуждающе покачала головой:
– Али интересно тебе чужое горе знать? И вовсе не интересно!.. Про то я не говорю, что у вас произошло. Да, знать, недоброе. Только наш Федор не из последних, вот што!..
Гулко лопается на Енисее ноздреватый, изрезанный морщинами трещин, вздутый лед. Возле берегов – разводья заберег. Солнце расплескало жаркие лучи по разводьям, отчего они сияют так резко, словно у берегов не вода, а ртуть.
Весна нынче поздняя, но дружная. За дугами железнодорожного моста, узорчатым навесом соединяющего левый берег с правым, взлетают к небу феерические всплески льда и раздаются гулкие взрывы зарядов динамита. Там рвут лед, чтобы не было затора. От острова Молокова черною цепочкою тянутся пешеходы с одного берега на другой. Комья ворон взлетают над Енисеем, кучатся, купаясь в струях теплого ветра. Все кричит, поет, звенит, восторженно приветствуя долгожданную весну!
Весна, весна! И неба синь, и щедрость солнца, и кучерявая, дымчатая, таежная даль обступила Юлию со всех сторон; тревожат, не дают покоя, щиплют сердце. Так бы она и поднялась с берега и полетела бы далеко, далеко, туда, к Степногорску, в Хакасию!..
«Как бы он был рад, если бы я сейчас была рядом с ним, – подумала Юлия о Федоре, вздохнув. – Я должна поехать к нему. Обязательно!..»
Ветер треплет кашемировое платье Юлии, холодит икры и колени, разбивает волосы и сушит жаром губы, обнимая и нежа все ее гибкое, красивое тело сугревом играющей весны.
Весна, весна! Но отчего же в глазах Юлии нет той радости, восторга и волнения, какие разлиты в природе? Отчего так больно сжимается сердце?
«Если бы я была рядом с ним, все было бы хорошо. Я же люблю его, люблю! Так почему же я здесь, а не с ним? Он мне никогда не простит, если я оставлю его одного в трудный момент жизни. Ах, Федя, какой же ты странный! Зачем ты бежал от меня? Почему не сказал мне: «Юлия, если ты любишь меня, поедем со мной». И я бы поехала. Хоть на край света. Куда угодно! Неужели ты не веришь в меня? Ведь это я, я спасла тебя на Неве и тут же потеряла. Это я, Федя, искала тебя по госпиталям Ленинграда и никак не могла найти. А вот случайно, нечаянно встретились, и – ты ушел, бежал от меня. Зачем? Почему? Или я не та, какую ты можешь полюбить? Скажи же мне, скажи. Я должна все знать. Как есть все!» – шептали обветренные губы Юлии.
В обширном кабинете начальника геологоуправления Андрея Михайловича Нелидова шумно, как в безматочном улье. Геологи склоняют Приречье во всех падежах. Муравьев только что закончил доклад о провале проспекторской разведки. И сразу все заговорили, задвигались на стульях. Нелидов, склонив черную голову, перебирает какие-то бумаги, внимательно прислушиваясь к каждому замечанию.
Подобранный, строгий, Григорий стоит у стола, упрямо пригнув голову, слушает пространное оправдание профессора Милорадовича, которого геологи прерывают громкими и нетерпеливыми репликами:
– Говорите прямо: поторопились!
– Персонально, о статье!..
– Конкретнее, конкретнее!
Милорадович, недовольный вмешательством геологов, мнет в своих пухлых руках клетчатый носовой платок и говорит о том, что он-де имел только материалы Муравьева и верил им. Потому и опубликовал такую многообещающую статью. Лично он, как о том известно всему управлению, не склонен был рассматривать район Приречья как важный объект.
