Уши у меня заложены, я освобождаюсь от руки Ирва, подхожу к Полу. Второй врач как раз отошел от него, он одиноко лежит на спине, белый, как яичная скорлупа, глаза закрыты ладонями, мягкий живот тяжело поднимается и опускается под майкой в такт дыханию. Он тихо постанывает от сильной боли.
– Пол? – говорю я. Рев «Голубых Ангелов» стихает вдали над озером.
– Мм, – вот все, что он мне отвечает.
– Это над нами «Голубые Ангелы» пролетели. Все обойдется.
– Мм, – повторяет он, не убирая ладоней, приоткрытые губы его пересохли, ухо больше не кровоточит, яснее всего мне видна татуировка «насекомое» – дань моего сына тайнам следующего столетия. От Пола пахнет потом, он обильно потеет, хоть ему и холодно – так же, как мне.
– Это папа, – говорю я.
– Угум.
Я лезу в карман его шортов и осторожно вытаскиваю фотоаппарат. Прикидываю, не снять ли с Пола наушники, и решаю, что не стоит. Он совершенно неподвижен, только ступни покачиваются из стороны в сторону на искусственном дерне. Я прикасаюсь к светлым волоскам на его бедре, на линии загара, и говорю:
– Не бойся ничего.
– Мне уже лучше, – слабо, но внятно отвечает он из-под ладоней. – Правда.
Он втягивает носом побольше воздуха, задерживает его на долгое, мучительное мгновение, медленно выпускает. Подбитого глаза его я не вижу, да и не хочу видеть, но посмотрю, если Пол попросит. Он полусонно говорит:
– Ты эти подарки маме и Клари не отдавай, ладно? Уж больно они дерьмовые.
Уж больно он спокоен.
– Ладно, – говорю я. – Значит, так. Мы едем в Онеонту, в больницу. Я тоже. Только в другой машине.
Про Онеонту никто ему, полагаю я, не сказал.
– Угу, – отвечает он. И, сняв ладонь с одного мокрого серого глаза, с не пострадавшего, смотрит на меня, по-прежнему укрывая другой от света и от меня. – Тебе обязательно маме про это рассказывать?
Глаз моргает.
– Да ничего, – говорю я, чувствуя себя так, точно отрываюсь от земли и воспаряю в небо. – Я попробую обратить все в шутку.
– Ладно, – Глаз закрывается, а Пол говорит, на этот раз невнятно: – Теперь мы в «Зал славы» не попадем.
– Как знать, – отвечаю я. – Жизнь длинна.
– О. Хорошо.
Я слышу, как за моей спиной постукивают и скрипят раскладываемые носилки, затем ставший более низким и официальным голос Ирва:
– Освободи для них место, Фрэнк, освободи место. Дай им сделать их работу.
– Держись, ладно? – прошу я. Пол не отвечает.
Я встаю, отступаю от него, держа в руке «Олимпус». Пола опять заслоняют от меня, на сей раз мисс Осталетт, которая пытается подсунуть под него носилки. Я слышу ее голос: «Все нормально?» Ирв снова тянет меня назад. Пол говорит, отвечая на чей-то вопрос: «Пол Баскомб», а следом, на вопрос об аллергиях, приеме препаратов, болезнях: «Нет». Затем его перекладывают на носилки, и Ирв, освобождая дорогу санитарам, утягивает меня к боковой стене тренажерной клетки. За стеной так и стоят еще несколько человек. «Смельчак» и его жена смотрят на меня с немалой опаской. Я их не виню.
Кто-то призносит:
– Порядок? Ну пошли.
Носилки с Полом поднимают, – на него накинуто одеяло, он по-прежнему прикрывает ладонью глаз и вообще походит на раненного в бою, – выносят в дверь и несут по асфальту к «неотложке» «Линия жизни» – фургончику «додж» с антеннами и вращающимися мигалками.
Мы с Ирвом смотрим, как носилки задвигают в машину, как закрываются двери, как санитары неторопливо обходят ее и забираются внутрь. Пара громких «бип-бип» приветствует их, затем слышится низкий и звучный рокот двигателя, включается передача, машина вздрагивает, вспыхивают новые огни, она медленно сдвигается вперед, останавливается, поворот руля, машина трогается снова, набирает скорость и быстро уходит в сторону Главной улицы, не включив сирену.
Главная забота Ирва Участливого – отвлечь меня от мыслей о моих бедах, и потому, ведя машину по шоссе 28 (со скоростью похоронного кортежа, которую автоматически поддерживает круиз-контроль его синей, взятой напрокат «севильи»), он рассуждает о том, что могло бы отвлечь его самого от мыслей о
Впрочем, ему не хочется вдаваться в детали «шести степеней свободы», главнейшего, сообщает он мне, и руководящего принципа в его профессии (пробег по земле, пикирование, рыскание, набор высоты, уход в сторону, полный поворот кругом).
– Это связано с тем, что говорит человеку его среднее ухо, и вообще-то довольно скучно.
