Вместе с этим я вновь почувствовал прилив энергии и обрел способность видеть то, что происходило в холле. Похоже Антип и в самом деле решил спуститься в кафе, так как его бойцы зашевелились и отошли к окнам, чтобы взять под наблюдение окрестности. Нападения из подвала никто из них не ожидал, а я уже предпринял меры, чтобы наблюдатели из службы безопасности не смогли заглянуть в кафе. Теперь мне оставалось позаботиться лишь о том, чтобы запороть финал этого спектакля.
<p>Г Л А В А Ч Е Т В Е Р Т А Я</p>Каким был преступный мир на древней Терре? Хороший вопрос, но он требует очень обстоятельного ответа, а трепать языком несколько часов подряд мне не хочется. Наверное мне будет правильнее сказать пару слов не о том, каким было оно, все это преступное отребье, а о том, почему оно было неистребимо. Отвечая на этот вопрос, мне будет гораздо уместнее рассказать об обстановке, сложившейся в России конца двадцатого, начала двадцать первого века.
Самым главным злом я всегда считал, считаю и буду считать впредь отношение людей культуры и искусства к блатному миру, а оно было более, чем снисходительным. В конце восьмидесятых годов двадцатого века в России началась перестройка, а вместе с ней пришли свобода слова и гласность. В течение долгого времени культура и искусство находились под прессом партийной, коммунистической цензуры. Преступный же мир издревле имел не только свои собственные, четко структурированные институты, но и свой слой культуры, который был выражен как в балладно-песенном творчестве, так и в материальном виде. Ну, мне, видимо нет смысла говорить о том, что преступный мир потребляет свои собственные продукты искусства, начиная от татуировок и заканчивая их фирменными ножами.
И вот, как только цензура отошла в прошлое, свобода слова в первую очередь привела к тому, что на эстраду, в литературу, в кинематограф мутным потоком хлынула вся эта лагерная, блатная тематика. Господи, как же мне было противно в те годы включать телевизор или радио и покупать газеты, как тошнило меня от всех этих разухабистых песенок и анекдотов, которые неслись из каждого коммерческого ларька. Но все это было лишь полбеды, куда страшнее было то, что, частенько, матерые деятели культуры и искусства, обращаясь к своей аудитории, не только пересыпали свою речь словечками взятыми из арго, но и яро отстаивали блатное творчество, называя его мощным и уникальным пластом российской культуры. Тьфу, мерзость! И сейчас, почти через миллион лет, мне плеваться хочется, вспоминая этот маразм.
