— А как же омут памяти? — журналист неверяще вскинул брови. — Уверен, вашей семье не составило бы труда раздобыть его для подтверждения ваших слов.
— Омут памяти никогда не использовали в Визенгамоте, — Драко был заметно измотан, но не смог удержаться от презрительного фырканья. — Это довольно редкий инструмент. И как вы это себе представляете? Не существует Омута таких размеров, чтобы все пятьдесят членов суда одновременно засунули туда головы. В противном случае, заседания длились бы вечность. Против меня использовались показания под Веритасерумом. Гермиона… Она не сказала ни одного слова лжи. Ни одного! Но сложилось это все в совершенно иную картину. Она видела меня таким монстром? Я не хочу в это верить.
Драко поднес кольцо к глазам, после чего опустил на стол и отодвинул в сторону журналиста.
— Вот и вся правда.
Воцарилась тишина.
— Заберите. Мне все равно не разрешат его оставить, — горько сказал он, кивая на кольцо.
— И что мне с ним делать? — спросил он.
— Уже неважно, — обреченно ответил Малфой.
Журналист резко поднялся, с душераздирающим звуком прочертив ножками стула о пол, и яростно засунул кольцо в карман.
— Буду ждать вашу статью, — уже в спину бросил ему Малфой. — С нетерпением.
***
Он долго не мог заснуть. Вертелся, вертелся на узкой кровати, откидывая одеяло. Теплые простыни раздражали.
«Любимый».
Он перевернул подушку, надеясь на прохладу обратной стороны.
Ее светлые волосы. Тонкие руки, изящные пальцы, тянущиеся к его волосам. Откидывают челку. Заправляют за ухо выбившиеся пряди.
Который был час?
За окном еще темно.
Она стоит в дверях.
«Любимый».
Она зовет его.
Он плачет. Он плачет?
— Это ты? Что ты здесь делаешь? — спрашивает он севшим голосом.
— Я пришла к тебе, любимый, — отвечает она, улыбаясь.
Она тянет к нему руки, свои изящные, тонкие, полупрозрачные кисти, и он ползет к ней, он откидывает одеяло, он морщинит простыни, он скользит, он падает, он с ней, он обнимает ее.
— Где ты была? Почему так долго? Почему так… — он плачет, пока сжимает ее в объятьях. Целует ее веки, виски, лоб, щеки… — Я так скучал.
На ней все та же одежда. Белая блузка подчеркивает белизну кожи.
Ее рука закапывается в его волосы, и он притягивает ее ближе. Они смеются, они счастливы…
Темные двери, тяжелые гобелены, он целует ее, прислонив к каменной стене.
— Тш-ш, — она отстраняется. — Там кто-то есть?
Их сердца бьются друг напротив друга, разделенные лишь миллиметрами одежды, они сдерживают дыхание, ее светлые волосы растрепаны, губы раскраснелись, припухли, она цепляется за его плечи, как за спасательный круг.
— Никого, — выдыхает он, и они смеются, они снова счастливы, они снова вдвоем.
— Я так скучал, — он вдыхает ее запах, проводит носом по шее, закапывается все глубже.
Книги, свечи, вокруг лишь полки, его бедра вжимаются в ее, нас кто-то увидит, осторожно, аккуратно, и снова они держатся только мизинцами, готовые отпустить в любой момент, отпустишь — пропадешь, не отпустишь — попадешься.
— Ты же узнал, что произошло? — ее голос становится жестким, а его руки — неожиданно влажными.
Он смотрит вниз. На ее блузке расцветает алое пятно, расширяясь, и вот уже все больше, больше пятен, все больше порезов.
Кровь пропитывает и его одежду.
Здесь точно безопасно? Это что, Филч? Он зарывается пальцами в ее волосы и случайно дергает цепочку. В тишине раздается едва различимый звон. Прости. Сбитое дыхание, признания в любви, признания в любви, признания в…
— Ты же узнал, что произошло? — хрипит она. Каркающий нечеловеческий голос гулко отдается в висках. Она цепляется за его плечи, оставляя ногтями глубокие борозды на его голом теле, пока он, потеряв дар речи, задыхается, смотрит на свои ладони — жуткие, бордовые, липкие.
Он пытается что-то сказать, но из горла не доносится ни звука.
Вспышки перед глазами, белые молнии — все вокруг алое, брызжет, капает. Он задыхается, пытается отвести взгляд, но не может. Ее рот распахивается в истошном крике, когда вскрывается ее горло — он жмурится, капли прямо в глаза, кровь во рту, металлический привкус, страшно, сердце сейчас выпрыгнет из груди, страшно, страшно…
— Элоиза!
Он в луже крови — он лежит? почему он на полу? — Элоиза ползет к нему, оставляя кровавый след, и тянется к его горлу. Он же любит ее. Что-то в ее глазах, почему она так смотрит? Он же любил ее с первого дня, как только увидел, что с ней? Черная бездна вместо глаз затягивает внутрь. Это Элоиза?
Мы всегда будем вместе. Мы сможем, мы обведем всех вокруг пальца. Они смеются. Они счастливы.
— Ты же узнал, что произошло? — ее голос птичьим криком доносится отовсюду. Когтистой лапой вылезает из-под ковра. Царапает стены. Стучится в окно. Хлопает крылом по двери шкафа. Колотится о стекла. Он везде. Он повсюду. Он изнутри головы.
Он кричит, но не слышит собственного голоса, зажимает уши руками, зажмуривает глаза — а когда открывает, вокруг пустота.
Где она? Почему она ушла? Почему она покинула его?
— Элоиза!!! — и его крик разбивает звенящую тишину.
