Сегодня в театре Эдвардас никак не мог собраться с мыслями. На трибуну один за другим поднимались ораторы, они говорили о национализации банков и крупной промышленности, о принятом вчера постановлении Народного Сейма — считать землю собственностью народа, о создании комиссии, которая попросит Верховный Совет принять Литву в состав страны социализма, и он обрадовался, услышав в числе других фамилию Пранаса Стримаса. Стримас поедет в Москву… Конечно, Стримас всей своей жизнью заслужил эту честь. Где он? И вот Эдвардас увидел крупную темную голову Стримаса там, в одном из передних рядов. Стримас теперь, наверное, по-детски смущается, удивленно смотрит: «Меня? Почему они выбрали меня, почему все депутаты за меня голосовали? Неужели не было более достойных людей?»
Когда Эдвардас вышел из театра, вся Лайсвес-аллея и соседние улицы волновались, как море. В венках цветов, в теплом летнем ветре еле колыхались знамена; они развевались спокойно, торжественно, казалось — на широком поле ветер колышет красные маки.
На Лайсвес-аллее, у ограды садика театра, установили трибуну, и на ней заняли места депутаты Народного Сейма. Из улиц шли все новые и новые толпы — со знаменами, транспарантами, портретами вождей, выдающихся деятелей и известных писателей. На улице было много солнца — золотой дождь падал сквозь ветви деревьев на одежду, плечи, головы людей. Множество цветов вокруг портретов и знамен, громадные букеты в руках юношей и девушек на грузовиках пахли лесом, лугами, садами.
На другом конце трибуны Эдвардас увидел своего отца, серьезного, задумчивого. Он смотрел прямо перед собой, на недавно законченное высокое, красивое здание. С балконов и из окон свешивались флаги. Как воробьи, на заборах, крышах и деревьях сидели дети.
— Товарищ Гедрюс, если не ошибаюсь? — сказал рядом низкий, сильный голос, и, повернув голову влево, Эдвардас увидел невысокого парня.
— Вы угадали, — ответил Эдвардас.
— Меня зовут Винцас Юргила. Комсомолец. Моя фамилия вам, наверное, ничего не говорит, — несколько сердито сказал незнакомец.
Юргила молча полез в один, потом в другой карман своей застегнутой до шеи гимназической куртки.
— Да, — продолжал Юргила, — вы меня, конечно, не знаете. Но в старые времена я встречался с вашим братом, шофером, — он работал в гараже у Карейвы…
— А, с Йонасом! — Эдвардас вспомнил утреннее происшествие и поморщился. — Что же?
— Вашего брата знал мой лучший друг — Андрюс… Варнялис.
— А вам известно, что́ с ним, с Варнялисом, приключилось? — спросил Эдвардас.
— Известно. Вчера от него письмо получил. Он мне все описал. Потом он просил передать вам… У него, видимо, не было вашего адреса… Ага, вот где оно, — и из нижнего кармана куртки Юргила наконец извлек конверт, вынул из него скомканные бумажки, оторвал листы, предназначенные Эдвардасу, и уже с улыбкой подал их адресату.
— Пожалуйста. Это для вас, товарищ Гедрюс.
И исчез в толпе.
В суматохе последних дней Эдвардас почти забыл о своем товарище, и вот теперь Андрюс сам о себе напомнил.