Рядом с этой дорогой, на высоких откосах, находилась так называемая Бразилка. В каждом капиталистическом городе неизбежны кварталы, в которых нищета проступает во всей своей обнаженной откровенности. В старом Каунасе тоже были районы, в которых больше чем где-либо было видно, до чего может довести людей существующий строй. Рабочие жили в Шанчяй, Панямуне, Алексотасе, Вилиямполе. Там тоже было немало лачуг. Но часть города, расположенная здесь, на берегу Нерис, сконцентрировала каунасскую нищету и страдания, — казалось, ужасный нарыв остался на теле города после тяжелой и долгой болезни. Каунас рос и строился. В центре исчезали немощеные улицы и дощатые тротуары, из-под которых после дождя били фонтаны грязи. На Жалякальнисе, на горе Витаутаса поднялось много красивых, роскошных домов, которые чаще всего принадлежали крупным чиновникам, дельцам, спекулянтам. Здесь, в Бразилке, тоже росли новые здания, но они даже не походили на дома. Остановив машину и оставив ее внизу, на дороге, Эдвардас и подполковник Котов по узкой, неровной тропинке стали подниматься на откос. Там, наверху, они увидели странные, невероятные по форме будки, ящики — карикатуры на дома. Наконец они выбрались на немощеную узкую улицу, или дорогу в комках ссохшейся глины, в твердой корке грязи, — казалось, это пашня, израненная колесами телег, окаменела в жарких лучах солнца. У этой улицы были свои переулки: в обе стороны ответвлялись узкие, отполированные босыми ногами тропинки, по краям поросшие полынью, мать-мачехой, дурманом — растениями убогих, заброшенных уголков. Только кое-где торчали полуразвалившиеся заборы с оторванными досками.
Некоторые лачуги так перекосились, что диву даешься, как они не обрушиваются на дорогу, а все еще каким-то чудом держатся выше, на откосе. Замызганные слепые окошки, часто даже без стекол, заткнутые красными, синими, зелеными или просто выцветшими тряпками, забитые досочками или картоном. Некоторые дома были выстроены как бы на сваях: вбитые в землю колья поддерживали фасад дома, а задняя стена стояла на земле. Были лачуги, несмотря на всю свою ветхость, все-таки похожие на дома, а между ними стояли странные ящики, конуры, сооруженные из досок и проржавевшей жести, из сломанных извозчичьих будок, из обломков лодок и телег — всего того, что не нужно покупать, что можно найти на свалке или на берегу реки. У домишек валялись стертые жернова, старые чугуны, поломанные бочки с проржавевшими обручами, лоханки, прогнившие тряпки. Только кое-где робко поднимались куст сирени, чахлая вишня, тощая береза.
У домов грелись на солнце старухи в одежде, уже давно превратившейся в лохмотья, — они присматривали за полуголыми детьми, копавшимися в пыли и высохшей грязи. Кое-где на порогах сидели старики, они посасывали вонючие трубки. Где-то пели петухи, в конце Бразилки хрипло кричал ребенок. Подняв голову, удивленно смотрела на Эдвардаса и Котова привязанная на обрыве коза, словно прикидывая, что лучше — убежать или атаковать незваных гостей.
— Да, Эдуард Казимирович, картина, знаете ли, печальная, — остановившись посреди улицы, сказал Котов. — Нелегко здесь людям живется, нелегко!
Эдвардас ничего не ответил. «Пусть смотрит, пусть видит, — думал он. — Ему это должно напомнить описанные еще Максимом Горьким дореволюционные русские города. Они, наверное, были похожи на нашу Бразилку. И его босяки… дно жизни. Да, это самое дно жизни, из которого вышел такой замечательный парень, как мой Андрюс Варнялис…»
Эдвардас, вытащив из кармана письмо Андрюса Варнялиса, искал нужный дом по указанному адресу. Оказалось, дом, где жили мать и отчим Андрюса, они уже прошли, и надо было возвращаться назад.
— Вон там, где береза, видите? — посадив на колени младенца, страшно высохшей рукой показывала женщина. — Только вот не знаю, дома ли Варнялене…
Эдвардас с Котовым по тропинке взобрались высоко на холм и подошли к указанному домику. Ничем особым он от других не отличался. Деревянный, согнувшийся в три погибели, с крохотными, заплывшими окошками, похожими на больные трахомой глаза, торчал он выше других, и было странно, что осенние бури и зимние ветры еще не уволокли его вниз. У лачуги стояла береза со скворечней, и это немного разнообразило нищенский пейзаж. На стене домика по прибитой проволоке ползли вьюнки, а в садике росло немного цветов.
Вокруг лачуги не было ни души. Эдвардас постучал в дверь, но не дождался ответа. Дверь была не заперта, она сама со скрипом открылась, и Эдвардас, а за ним и Котов вошли в сени, загроможденные лоханками, тазами и другим имуществом бедного дома. Следующая дверь была полуоткрыта, и они вошли в небольшую комнату, где был столик на вбитых в глиняный пол ножках и широкая лежанка у другой стены, сколоченная из необструганных досок и жердей. На лежанке, согнув босые ноги и выставив кверху колени, навзничь лежал крупный человек с красивым, густо поросшим золотистой щетиной лицом. Когда гости вошли, он приоткрыл глаза и с некоторым интересом, приветливо посмотрел на вошедших.