В домике долго горел свет. Время от времени мать роняла печальные слова, дочь, опустив голову, проходила по комнате с посудой или шитьем в руках, а отец все еще ходил взад-вперед. Потом, о чем-то вспомнив, ушел в другую комнату, унося с собой свечу — там не было электричества. Он вытащил из-за старого шкафа связку бумаг, долго просматривал их, перебирал — жаль было расставаться, — наконец решился и, вернувшись, бросил все в печку на тлеющие уголья. Поначалу бумага не загоралась, потом вспыхнуло яркое пламя, и старик, усевшись перед огнем на скамейке, задумчиво следил за извивающимися страницами, вместе с которыми исчезали горячие, справедливые слова.
Пепел медленно, серыми лепестками улетал в трубу. Казне Гедрюс дремал, не выпуская из зубов давно потухшей трубки. Он знал, что жена тоже не может заснуть, лежит одетая на кровати и, закрыв глаза, думает. Он чувствовал, что и дочь за столом в кругу света смотрит в книгу, подперев руками голову, и не различает букв. Он словно видел, что глаза дочери полны слез, и все ждал, что услышит плач.
Жена наконец заснула. Только часы тикали все так же однообразно, и рабочему казалось, что к этому тиканью прислушивается оживший медвежонок на комоде, кивая в такт часам своей тупой мордочкой и мигая стеклянными глазками тоже в такт. И казалось, что тоже в такт кто-то стучит в дверь дома — вначале тихо, потом все громче и громче. Испуганная дочь, прижав руки к груди, вскочила из-за стола, а мать, кулаком протирая глаза, беспокойно села на кровати. Казис открыл глаза, поднял голову и прислушался.
Да, там, за наружной дверью, раздавался стук, потом грохот. Шум все усиливался, послышались и человеческие голоса. Гедрюс сразу понял, кто это. Увидев удивление и испуг на лицах женщин, он торопливо поднялся со скамеечки, расправил натруженную спину и сказал:
— Ничего, я открою…
Он пошел к двери, приоткрыл ее в пустые темные сени, услышал шаги. Потом отодвинул засов и, когда дверь отворилась, в высоком темно-синем небе увидел стаю заплаканных звезд. Ему показалось странным, что он видит звезды и думает о них. Из садика пахнуло душным запахом мяты. Короткая и ясная летняя ночь, казалось, гуляла где-то рядом, ароматная, еще сохранившая тепло дня, а у изгиба Немана еще не успела погаснуть острая, как лезвие бритвы, полоска света.
У двери стояли трое. В свете горящей папиросы Казис Гедрюс увидел белый козырек кепи, а под ним моложавое лицо с усиками. Человек был небольшого роста. Рядом с ним стоял дюжий детина в котелке, — казалось, на какой-то большой и черный предмет насадили горшок. Из-за них выглядывал полицейский с винтовкой через плечо. Гедрюс еще не успел рассмотреть непрошеных гостей, а тот, кто был повыше, уже шагнул вперед, замахиваясь на него. Низенький, выставив браунинг, закричал:
— Руки вверх! Кругом! Назад! Назад! В дом!
Крик и наружность низенького показались Гедрюсу смешными.
— Погодите, господа, я с вами, кажется, незнаком…
— Ну-ну, поговори еще тут! Пошли в дом! — сказал большой, толкая Гедрюса и переступая за ним порог.
В комнате закричала жена. Дочь по-прежнему сидела за столом. Зло сверкнув глазами, она крепко сжала кулаки.
— Вы… вы… вы… — Она пыталась что-то говорить, но слова застревали в горле.
В это время полицейский, рослый, красномордый парень с голубыми глазами, стал у двери, а оба агента озирались, как бы прикидывая, с чего начать. Низенький увидел, что в комнате никого нет, кроме старика и двух женщин, сунул браунинг обратно в карман, сел за стол и как ни в чем не бывало широко зевнул. Он сидел около лампы, и теперь старик мог его как следует разглядеть. Рябое лицо с усиками было очень бледно, глазки покраснели — от бессонницы или отчего-то еще. Высокий охранник, почти задевая головой за потолок, смотрел по сторонам. Увидел на стене образ какой-то святой, подошел, долго смотрел на изображение и хмыкнул:
— Гм…
Потом повернулся к столу, где лежала книга Бируте, открыл ее, громко прочел:
— «Повседневные истории»[5]. Дрянь какая-нибудь, — сказал он как бы про себя.
— Вы сами… дрянь! — закричала Бируте, наконец обретя дар речи. — Как вы смеете…
Низенький поднял голову, вытащил из нагрудного кармана папиросу, зажав ее в уголке губ, закурил. Высокий тоже сел за стол и, перелистывая книгу, спокойно сказал:
— Вам, барышня, кажется, что вы меня оскорбили. А я вот что скажу: баба для меня — пустое место. Как муха. Или, говоря точнее, как комар…
— А вы… а вы…
— Не надо, доченька, — сказал отец. — Пожалуйста не надо…
Высокий глянул на Гедрюса нездоровыми, водянистыми глазами. Вытащил зеркальце, тщательно причесал лысеющую голову, которая чем-то напоминала спелую дыню, и, рассматривая в зеркальце свое бритое опухшее лицо, снова сказал как бы про себя:
— Доконают они меня. Вчера — в Вилиямполе, сегодня — здесь, завтра — где-нибудь в Алексотасе[6]. И развелось же этой нечисти! Отбою нет…
— Неужто так много? — с издевкой спросил рабочий. — Трудная работа у вас, господа…
— Ну-ну-ну! — угрожающе прервал его агент. — Сиди тихо! Не знаешь, вижу, что такое литовская охранка?