Отец с беспокойством взглянул на находящихся в комнате, и сердце его сжалось. Он сбросил котомку на лавку. Парень встал, как будто смущаясь, дружески и печально взглянул на Казиса Гедрюса и сказал:
— Я пришел… Товарищи прислали… Мы работали в одном гараже, у Карейвы…
— Папа, Йонаса арестовали! — блеснув глазами, но не двигаясь с места, воскликнула дочь.
— Да… я пришел сообщить… В гараже сегодня был обыск… Листовки…
Мать закрыла платком глаза и снова заплакала. Отец шагнул через комнату к ней, положил руку на плечо и сказал:
— Не плачь. Не надо. — Потом повернулся к гостю: — Простите, как вас…
— Станкус. Юозас Станкус.
— Станкус? А, сын мне говорил! — сказал отец. — Когда же его взяли?
— Около часу, кажется.
— А других?
— Других — ничего. На этот раз не тронули.
Отец помолчал, потом, желая скрыть волнение, неожиданно спросил:
— Вы, наверное, еще не ужинали? Что ж не предложили гостю? — обратился он к матери.
Бируте поднялась с места.
— Нет, нет, спасибо! — пробормотал парень. — Меня товарищи послали… сообщить. Да и сам я…
— Хорошо. Спасибо вам, — Казис Гедрюс пожал его руку.
— Меня просили узнать… — снова начал парень, на этот раз почему-то посматривая на Бируте и как бы не осмеливаясь закончить фразу, — может, вам понадобится помощь… Потому что товарищ Йонас… так сказать… Я имею в виду… Прошу не стесняться…
— Передайте от нас товарищам, — сказал отец, — что мы очень благодарны, но пока перебьемся. Я ведь работаю, — он печально улыбнулся, зачем-то показывая гостю свои руки.
— Хорошо, передам, — уходя, ответил парень.
В комнате все молчали. Отец сел за стол и, подперев рукой голову, задумался. На его высоком лбу под ежиком седых волос обозначились морщины. Темные, живые, глубоко запавшие глаза уставились в одну точку. Мать подошла к нему, обняла и тихо сказала:
— Если теперь и тебя…
Он взглянул на жену, попытался улыбнуться и ответил:
— Такая уж жизнь. Мира между нами и этими никогда не будет. — Немного помолчал и добавил: — Давай-ка поужинаем, мать.
Хотя Гедрюсу есть и не хотелось, он все-таки жевал, исподлобья наблюдая за женой и дочерью. Он знал, что в последнее время, когда опасность гитлеризма в Литве особенно увеличилась, охранка прямо-таки беснуется — рабочие, хотя много людей из руководства и сидит в тюрьме, снова оказывают сильное сопротивление. И в мастерских, и после работы они все откровеннее говорят, что дни фашизма в Литве сочтены. Иначе и быть не может. Или они, или мы. Или мы, или они. Нет! Гедрюс очень хорошо понимает — Йонас делал то, что следовало. И все-таки тяжело было смотреть на слезы жены. А теперь еще это! Однако что поделаешь! Живьем в землю не полезешь. Разве Казис не помнит той поры, когда казалось, что всему пришел конец? Самые способные руководители были в тюрьмах, в Сибири, за границей. Думалось — вот-вот сломят сопротивление рабочих, подавят их. Но приходил час, и борьба снова разгоралась, с новыми силами, а могучая волна поднималась высоко, так высоко, что в России она смела весь старый мир.
И это еще не все… «Не плачьте над прахом друзей боевых», — пришла на память песня. Тяжело вздохнув, он поднялся из-за стола, зажег трубку и долго ходил по комнате. На комоде тикал будильник. Он подошел к комоду и своей грубой, почерневшей ладонью, в которую за эти годы глубоко, так, что не отмыть, въелась металлическая и угольная пыль, погладил маленького плюшевого медвежонка. Он сам подарил его Бируте, когда ей было четыре года. Сколько времени он здесь простоял, этот медвежонок? Что же, не часто менялись вещи в квартире рабочего! С некоторым удивлением он смотрел на свои руки. Они работали много лет. Старые друзья называют их золотыми. Да, они работали умело, много и хорошо, его руки. Если сложить все, что они сделали, окажется, что поработали на славу. Возможно, они даже имеют право отдохнуть после всего того, что сделали. И за весь труд, за усталость, за сноровку они получили куда меньше, чем заработали! «Что у меня есть? Что я заработал за эти годы? Неужели такая судьба ждет и детей? Неужели не стоит бороться, чтобы хоть дети жили получше?» И неужели ему, уже немолодому рабочему, кто-нибудь посмеет сказать, что он провел жизнь без борьбы? Нет, он сделал все, что может сделать честный человек. Теперь, когда его постиг новый удар, он особенно ясно понял: несмотря ни на что, он по-прежнему будет бороться.
Но дети остаются детьми, и он не может о них не думать. Он охотно согласился бы пойти в тюрьму, на каторгу, чтобы только они были на воле, чтобы мать и дочь не плакали, как на похоронах.