«Ведь крысы первыми бегут с тонущего корабля. У него хороший нюх», — подумал Пятрас. И вообще, разговор в кабинете «Версаля», напряженное, нервное состояние людей, которые могли кое-что знать, — как это он действительно до сих пор не замечал? Но Пятрас не был склонен к паникерству, он остался холоден, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он спокойно ел под торопливый, задыхающийся шепот Швитриса и видел, как его жирные пальцы нервно комкают салфетку, ломают в пепельнице обгоревшие спички.
— Я не могу ждать, — шептал Швитрис. — Мы — деловые люди. Совершенно понятно, что за услуги я дам некоторый процент…
— Но ведь у тебя есть свои связи, — сказал Пятрас. — Министры, банкиры…
— Это только кажется. У меня много врагов, Пятрялис. Кое-кто точит зубы, что я вырвал у них изо рта испанские заказы. Есть и другие счеты… Эх, друг мой, мы живем среди волков. Помнишь по гимназии: «Homo homini…»[4] И еще скажу: Гитлер хорошо понимает человеческую психологию. Если уж волки — так до конца.
Швитрис все больше нервничал. Его галстук развязался, пепел сигареты падал на костюм. Платком сомнительной чистоты он вытирал щеки и лоб, в глазах появилось умоляющее выражение. «Он меня считает очень влиятельным, — подумал Пятрас. — Он думает, что я все могу».
— Ну что, поможешь, брат? — снова спросил Швитрис. — Будь другом, что тебе стоит… Знаешь ведь, неудобно бывает просить за себя, однако что поделаешь, беда вынуждает. Будь человеком.
Швитрис заказал черный кофе с коньяком, и приятели еще с час посидели за столиком. Карейва наконец согласился быть посредником у министра финансов. Он подумал и о своих делах.
— В таком случае я еще дня на два останусь в Каунасе! — обрадовался Швитрис. — Не можешь представить, как я тебе благодарен! Только в несчастье узнаешь друга. «Homo homini…» — уже пьяненький бормотал Швитрис.
Вернувшись в контору, Пятрас почувствовал себя еще хуже. Разговор с Швитрисом открыл перед ним то, что он, находясь в самой гуще событий, каждый день встречаясь со множеством людей, мог только предчувствовать. Швитрис — старый волк, у него хороший нюх. В этом сомневаться не приходилось. Уже теперь он заботится о черном дне. С одной стороны, конечно, очень непатриотично поддаваться панике, когда опасность еще где-то, как казалось Карейве, далеко. Но, с другой стороны, это реальность, а чувства реальности Карейве, несмотря на все, недоставало. Может быть, он слишком верит в устойчивость положения? Не стоит ли самому подумать о завтрашнем дне?
В кабинет вошел Борхерт. Он сообщил, что звонили из министерства и обещали взять завтра две машины. Полковник тоже окончательно решился.
Борхерт сидел с другой стороны стола, маленький, худой, с узенькими плечами, впалой грудью, маленькими, жилистыми руками, в высоком старомодном воротнике, с морщинками вокруг бесцветных глаз, — воплощение вежливости и аккуратности. Ни словом он не напомнил о свидании шефа с секретарем, хотя об этом ему, конечно, страшно хотелось узнать. Он передавал через стол бумаги на подпись, аккуратно осушал росчерк, потом, покончив с делами, встал и уже собрался уходить, но снова вернулся к столу и сказал:
— Господин Карейва, вы помните служащего нашего гаража Гедрюса?
— Гедрюса? Этого, со шрамом?
— Да. Йонаса Гедрюса.
— Как же, помню. Мы его приняли прошлой весной. Я часто ездил с ним в поместье.
— Сегодня за ним пришла полиция.
Карейва насторожился:
— Украл что-нибудь?
— Нет, — сказал Борхерт. — Вы помните коммунистические листовки, которые появились у нас еще, кажется, в марте? Тогда мы узнали про того, из Вилиямполе — Кряучялюнаса. Теперь та же история. Я даже тогда думал, что настоящий виновник и был вот этот Гедрюс.
— Ну что же, если парень не хочет работать… А как он вообще справлялся?
— Неплохо. Ничего не скажешь, — ответил Борхерт. — А моя идея оказалась правильной, — зашептал он, оглянувшись, закрыта ли дверь в контору. — Выявил его этот… вы знаете… которого вы хотели выгнать.
— Макачинас? Этот пьяница? Что же, он уже не пьет?
— Нет, не пьет. И, как видите, оправдал себя. Он сегодня мне и принес листовку. Я позвонил, куда нужно, — пришли с обыском и нашли еще несколько штук в шкафчике Гедрюса, под инструментом. А ключик Гедрюс всегда носит с собой. Эта птица, оказывается…
— А Кряучялюнас все еще сидит?
— Я думаю. Этот тоже получит несколько лет… Хотел спросить у вас — я дал небольшую премию Макачинасу…
— Пусть только не болтает. Он может черт знает что…
Борхерт вышел из кабинета.
Ну и день! Как давно миновало то время, когда ты мог спокойно вставать, завтракать, заниматься работой и уходить спать, довольный результатами дневных трудов! А теперь невидимая сеть забот опутывает тебя со всех сторон, кругом кипят интриги, страсти, сталкиваются интересы, и уже не ты сам, а неведомые силы определяют твои убеждения, поступки и мысли, и ты не можешь им противостоять. Жизнь становится беспокойной, нервной, полной опасений и неприятностей.