Отец Йонаса Гедрюса, Казис Гедрюс, только вечером вышел из железнодорожных ремонтных мастерских. Была срочная работа, и он долго возился около старого паровоза, пока не кончил ремонт. После долгого жаркого дня, проведенного среди металлических бочек, куч угля и заржавевших рельсов, среди грохота и шума, Гедрюс вышел на воздух и вздохнул полной грудью. Он спустился по тропинке на шоссе, собираясь сесть в автобус, но, подумав, что полезнее размять онемевшие ноги, решил возвращаться домой пешком и, закинув на плечо котомку, в которой всегда носил завтрак, зашагал по берегу реки в Шанчяй.
У Казиса Гедрюса было достаточно времени для размышлений. Он вспоминал молодость, Петербург, 1905 год. Был у него там дружок по фабрике, рябой Степка Гагарин. Гедрюс как сейчас помнит — Степка, бледный, но страшно веселый, кричал ему: «Уходи налево, налево, к чертовой матери, а то подстрелят как воробья!» Странно — иной раз лезут в голову мысли безо всякой связи… просто не поймешь, откуда берутся. Вот и теперь — хоть сверху и тихо, а внутри все бурлит. Может, и до баррикад недалеко. Вспомнил он, как в 1918 году в Швенчионском крае, его, раненого, крестьяне прятали в набитом соломой сарае, как ему перевязывала раны молодая девушка — кажется, учительница — и как его жалел хозяин, маленький человек в заячьем треухе. Потом ему так и не удалось избежать тюрьмы в буржуазной Литве. Наверное, кто-то пронюхал. За ним следили, допрашивали, но доказательств не нашли и дело не могли начать. Не много они знали о Казисе Гедрюсе, хотя шпики кишели всюду. Они, например, не знали, что в домике Казиса Гедрюса, под полом, полтора года работала тайная типография. Они так и не пронюхали, что у него несколько раз находился склад литературы. Но всего интереснее, наверное, было бы узнать, что у него целых две недели жил такой человек, как секретарь Центрального Комитета! И Казис не без удовольствия вспомнил, что шпики ворвались к нему только через сутки после того, как секретарь Центрального Комитета ушел на другую конспиративную квартиру. Он сам себе подмигнул с хитрецой и улыбнулся: «Старого волка не проведешь!» Да, Казис Гедрюс мог считать себя старым волком, который прошел в жизни и огонь и воду.
Он вспомнил своего сына Эдвардаса, и в груди поднялась теплая волна. Молодой, не оперился, совсем цыпленок, а какой хороший сын! И на суде Эдвардас держал себя, как подобает мужчине и революционеру. С тех пор прошло почти два года, и отец каждый день вспоминает о нем. Сына выдал провокатор — тот румяный студентишка, который пил у них как-то чай и рассказывал непристойные истории. Отец ему сразу не доверял, так и Эдвардасу говорил.
Гедрюс был доволен, он даже гордился своими детьми. Старший, Йонас, был шофер и механик, он работал в гараже Пятраса Карейвы, возил своего шефа в поместье. Каждый месяц он приносил матери немножко денег. Но оба сына были горячие головы, и отца это уже давно пугало. Что ни говори, отец остается отцом, и ему жаль младшего сына: здоровье у него, конечно, некрепкое, но способности к наукам большие. А Йонас… Йонас время от времени не отказывался и от рюмочки, а это ведь к добру не приводит — пьяному легко и сболтнуть и сделать лишнее. Отец невольно вспомнил, как два года назад привезли Йонаса на грузовике, окровавленного, с проломленной головой. Начальник цеха — тогда Йонас работал на фабрике «Тилка» — нехорошо говорил об одной девушке, Йонас услышал и дал ему по морде, а тот схватил какую-то железину и ударил Йонаса по голове. К счастью, все еще обошлось, начальник сам насмерть перепугался, приходил мириться и предлагал деньги, чтобы только на него в суд не подавали.
Но теперь отец снова возвращался мыслями к Эдвардасу. Как ему там, в тюрьме, — может, голоден, может, сидит в сыром карцере, может, его избивают охранники или надзиратели? Всякие гадости они выдумают, могли бы — живьем слопали бы каждого, попадись только им! После ареста Эдвардаса в семье все как будто изменилось, другим стал даже Йонас. Ни с кем не вдавался в споры, ни капли в рот не брал — не то что раньше.
Казис Гедрюс знал, что мать ждет его с ужином. Он любил этот час. Раньше, когда дома еще был Эдвардас, в это время вся семья садилась за стол, все рассказывали, что случилось за день; Эдвардас смешил Бируте — передразнивал своих профессоров, рассказывал про товарищей; Йонас приносил городские новости. А мать, подав всем еду, счастливая, сидела под рушником, который она сама расшила красными петухами.
«Йонас, наверное, уже вернулся, — думал отец, открывая входную дверь. — А Эдвардас?» — он снова с болью вспомнил о младшем сыне. Казис Гедрюс вошел в комнату, недавно оклеенную пестрыми обоями, и увидел за столом незнакомого человека. Гость был примерно одного возраста с Йонасом, широкоплечий, крепкий, смуглый парень. За столом сидела Бируте, бледная, твердо сжав губы, а мать была на своем обычном месте, под рушником. Ее глаза покраснели от слез, она жевала краешек скомканного платка.