Во двор поместья вкатилась бричка, запряженная пегой лошадкой. Это была та самая бричка, на которой Антанас Стримас когда-то привозил из Шиленай двух приятелей — Эдвардаса Гедрюса и Андрюса Варнялиса. Антанаса в Скардупяй уже нет, он уехал учиться в Каунас. Сейчас из брички вышел врач Виткус. Никто здесь еще не забыл той ночи, когда Пранас Стримас привез его к рожающей жене только что умершего Виракаса. Жители поместья уже знали, что Виткус сам был родом не из помещиков или кулаков, а из бедных, что он простой, добрый человек, хотя и кажется порой мрачным, даже сердитым, и это создало ему хорошую репутацию не только в Скардупяй. Все смелее стали приходить к нему в местечко женщины с разными недугами, они несли и вели к нему больных детей, и очень часто доктор, узнав, что пациентки нищие, не только не брал денег, но еще из своего кармана давал на лекарства. Несколько раз он был и в Скардупяй и сам говорил жене, что тут у него есть хорошие друзья.
Комиссия собралась в столовой помещичьего дома. Батраки Билбокас и Белюнас, а также бедняки Драугялис и Гайлутис, входя в комнату и увидев там большой ковер, который Стримас велел положить в этот день «для торжественности», долго вытирали ноги. Им страшно хотелось курить, но они стеснялись и ждали, когда закурит Виткус или Стримас. Но, как нарочно, ни один из них не курил. Каким порядком делить землю, много раз уже было говорено еще перед возвращением Стримаса из Москвы. Людям уже снилась та земля, они делили ее, советовались, кто и какие получит участки. И вот этот день настал! Все ждали и не могли дождаться, когда землемеры кончат завтрак. Наконец дверь отворилась, и вошли два землемера, покуривая сигареты. Тут закурила вся собравшаяся раньше компания, и столовая Карейвы сразу наполнилась густым дымом.
Землемеры рассматривали разложенный на столе план поместья.
— Значит, поместье принадлежало тому Карейве, что в Каунасе держал представительство автомобилей? — спросил один из них, тощий, седой, длинноносый.
— Вот-вот, этому, — одновременно ответили Билбокас и Белюнас.
— А его самого тут нет? — спросил тот же землемер.
Собравшиеся засмеялись.
— Ищи ветра в поле… — сказал Драугялис.
А Гайлутис высоким, бабьим голосом добавил:
— А кто его знает, может, он у этого своего Гитлера, как люди говорят. Да ну его, обойдемся…
— Что же, будем без него мерить? — спросил другой землемер, помоложе.
И старший согласился:
— Как будто бы…
Все вышли во двор.
Винцас Белюнас и Микас Трячёкас страшно обрадовались, когда младший землемер предложил им все время быть неподалеку, и они шествовали по двору, таща на себе инструменты. Следом за ними, разговаривая, шли члены комиссии и землемеры, а дальше толпой валили взволнованные крестьяне — мужчины, женщины, дети.
За поместьем, на пригорке, землемеры установили теодолит и принялись за работу.
— Бабы, мужики! — закричал Гайлутис, подбрасывая фуражку кверху. — Скоро отрежем первый кусок пирога! Валио! Валио!
Его клич подхватили другие.
— Но-о-о, Сивка, — понукал старик Трячёкас, с трудом поспевая за плугом, который легко тащила по поверхности земли кобыла. — Но-о-о, видишь, что тут делается!
Сивка кивнула головой, как будто соглашаясь. Она радостно взмахнула хвостом, отгоняя слепней, и протяжно, звонко заржала.
— Стойте, стойте! — бежали от поместья девушки. — Лошадь цветами украсим!
Трячёкас придержал кобылу.
— Что правда, то правда, девки, — сказал он. — Такой день… Без этого не обойтись. Вот за уздечку засунь, только смотри, чтоб Сивка георгин не слопала… И вот сюда, за упряжь…
— Это правильно, — сказал и старик Билбокас, вслед за всеми приковылявший на поле. — А то праздник сегодня уж очень большой.
— Ребята-бесенята, — вдруг закричал Белюнас, — а где же колышки? Забыли, что ли?
Ребятишки помчались обратно в поместье и вскоре притащили полные охапки беленьких, новых колышков.
По указаниям землемеров, работники поместья забивали колышки ровной линией через целину, затканную ковром маленьких белых колокольчиков. Над ними жужжали пчелы. Дальше темной зеленью выделялось большое поле озимых. Высоко в голубом небе, посветлевшем после ночного дождя, приветливо звенели запоздалые жаворонки.
— Меняется свет, — рассуждал старик Билбокас, опираясь на суковатую яблоневую палку и мигая против, солнца светло-синими глазами из-под седых бровей. — Помню, еще при пане Скотницком — я тогда малышом был — люди говорили, что все перевернется… А моего отца пан еще сек… При лошадях отец работал, вечная ему память, царство небесное, с рысаком не справился — тот барича на землю сбросил, так и шмякнулся барич.
— А сколько тебе лет, отец? — закричал старику в ухо высокий землемер.
Старик, не моргнув глазом, ответил:
— Девяносто шестой вот стукнет, сынок.
— И не надоело жить, дед?