Вопросы прозвучали смело и нагло. Все ждали ответа Йовайши. А Йовайша сидел в конце стола и смотрел на парня тем же мрачным, усталым взглядом, и трудно было понять, что он думает. Больше вопросов не было, и Йовайша снова встал, начал объяснять глуховатым, усталым голосом. Он объяснял долго, твердя все то же: Гитлер, конечно, разгромит большевиков, а уже дело самих литовцев позаботиться о своей судьбе; если литовцы помогут Гитлеру создавать новую Европу, то и он, мол, не сможет не признать за ними права и т. д. и т. п. В объяснениях Йовайши все почувствовали что-то запутанное, но никому даже и не хотелось, может быть кроме этого единственного парня, узнать о планах Гитлера в отношении Литвы. На второй вопрос Йовайша ответил, что он сомневается, так ли уж много людей в Литве верит большевикам. Ему кажется, что большевики своими красивыми обещаниями, конечно, многих соблазнили. А насчет счетов — конечно, придется свести счеты с самыми горячими сторонниками большевиков, «а другие испугаются и сами падут перед нами на колени и попросят прощения», — сказал Йовайша. Йовайша еще добавил, что мысли, которые высказал этот юноша, показывают, что большевистские идеи отравляют даже лучшую часть патриотической молодежи. Если он узнает, что такие настроения проникают глубже в среду борцов против большевизма, то он подумает, какие меры нужны, чтобы их подавить.
Сверкнув холодными глазами, Йовайша снова сел.
В избе чувствовалась некоторая разрядка. Все уже дурили, разговаривали друг с другом. Поднялся и Йовайша. Он подошел к Доленге, подал ему руку и спросил, как он поживает. Доленга коротко рассказал, как он убежал из Шиленай. Оказывается, Йовайша знал обо всем этом довольно подробно, но долго ничего не слышал о дальнейшей его судьбе. Он хотел поговорить с Доленгой наедине, и они отошли в сторонку.
— А как ты думаешь, кто все-таки выдал? — спросил Йовайша.
— Не знаю. Но владелец магазина и этот хуторянин вообще держали себя крайне глупо. Наверное, на их след напал Виткус со своими помощниками.
— Да, Виткус в Шиленай делает что хочет, — тихо проговорил Йовайша. — Я даже думал…
— Мне кажется, господин начальник, — сказал Доленга, внутренне содрогаясь, — теперь для этого самое время.
Прищурив глаза, Йовайша долго смотрел на Доленгу, что-то напряженно прикидывая, потом, пожав ему руку своей влажной крепкой ладонью, сказал:
— Это дело нам еще придется хорошенько обмозговать.
— Слушаюсь, господин начальник! — бледнея, ответил Доленга, но голос его не дрогнул. — Если придется…
В просветах туч все чаще голубели куски чистого, словно умытого, неба. Еще не кончилось лето, но уже чувствовалась и осень: воздух стал прохладнее, трава местами пожелтела, и на деревьях в саду налились поздние яблоки и груши, под листьями засинели сливы. Взошло солнце, и все засверкало, ожило. Заблестели лужи на дворе поместья, капли дождя на ветках, посветлели окна батрацкой, и радостно засияли глаза людей, собиравшихся у помещичьего дома. Приехавшие вечером землемеры еще спали, но люди в прошлую ночь не смыкали глаза, они были охвачены беспокойством, всем казалось, что, пока землемеры спят, случится что-то непоправимое и они сами будут виноваты, что проспали.
Пранас Стримас подошел к помещичьему дому.
— Ну что, мужики, землю будем делить? — весело спросил он, увидев в толпе Белюнаса, Билбокаса и других членов земельной комиссии.
— А что, — хитро подмигнув, ответил Белюнас, — Литва же советская, как-то и неудобно оставлять поместья целыми. Говорят, в Советской стране поместья уже не в моде. Правду говорю? Как ты там, в Москве, слышал?
— А наш барин-то растаял, только его и видели, — сказал дед Билбокаса, маленький седой человечек, опираясь обеими руками на суковатую яблоневую палку — он только недавно встал после болезни.
— Ха-ха-ха! — засмеялись люди.
— Только вот землемеры у нас какие-то баре, любят подольше поспать, — заметил кто-то, и снова все засмеялись.
— Ждем людей из волости, — добавил младший Билбокас. — Говорят, доктор Виткус приедет.
— А, Виткус, верно, — подтвердил и Стримас. — Он же председатель волостной земельной комиссии.
Солнце поднималось выше, день становился по-летнему жарким. Собиралось все больше народу. Не только батраки Скардупяйского поместья, но и бедняки из Лепалотай, Трибарчяй и других окрестных деревень сегодня спешили сюда — приехавшие из Каунаса землемеры должны были разделить и поместье Карейвы, и землю, отрезанную у местных кулаков.