Пятрас прошел еще немного и по другой дороге повернул в поместье. Ему хотелось уйти от старушки, сидящей на пороге батрацкой, уйти от похоронного пения, которое еще долго, до самого сада, звучало у него в ушах.
«Марте ничего не скажу, — думал он. — Она приехала сюда повеселиться, не стоит портить ей настроение. Этого еще не хватало…»
Увидев выезжавшую со двора повозку, в которой сидел сам Пранас Стримас, Пятрас вдруг вспомнил, что его машина свободна. Он уже хотел остановить Стримаса, но, подумав, махнул рукой и сказал:
— А, ладно…
И на душе стало еще пакостней.
Пятрас не спеша направился через сад к дому. Его узкоплечий шофер стоял у изгороди, покуривая папиросу и разговаривая с молодым парнем в деревенской соломенной шляпе, наверное сыном какого-то батрака.
— Где бывший шофер? Нет, сейчас я работаю. Йонас Гедрюс сидит…
— В тюрьме? — парень удивленно и испуганно смотрел на шофера. — Больше сюда не приедет?
— Очень в этом сомневаюсь, — ответил шофер. — Его за пропаганду взяли.
— Не приедет, значит, — приуныл парень.
— Как будто и так, — спокойно ответил шофер. — А что? Друг он тебе, что ли?
Нахлобучив на глаза шляпу, не взглянув больше на шофера, парень отправился домой, к батрацкой.
— Это еще что за разговоры? — остановившись, спросил шофера Пятрас.
— Ничего. Выспрашивал о бывшем вашем шофере. Я и сказал, что он сидит.
— А кто этот?
— Да живет, наверное, здесь. Сын здешнего рабочего, думаю.
— А зачем ему шофер?
— Трудно сказать, господин директор, — улыбнулся собеседник, и в его улыбке Пятрас заметил хитринку, а может быть, насмешку. — Спросил — вот я и объяснил. Наверное, знал его, потому и интересно…
— Знал… Не жди добра от таких знакомств…
Шофер ничего не ответил.
Пятрас отправился по тропинке к дому. Уже смеркалось, и на небе вспыхнули первые звезды. Кругом было необыкновенно тихо, только лягушки квакали в речном тростнике, а в кустах запел соловей. Одна за другой зажигались звезды, старую усадьбу окутала ночная тишина, и Пятрас, заложив за спину руки, невесело размышлял. Казалось, все на месте, ничто не изменилось, ему принадлежит то, чего он желал, к чему так долго стремился, но все-таки что-то не так. Он надеялся обрести здесь спокойствие — хоть на день, на два, — но сейчас остро чувствовал, что здесь тоже не будет покоя. Дома, в большой комнате, выходящей в сад, зажегся свет. Пятрас видел, как Марта, улыбаясь, села за накрытый белой скатертью стол. Высокая белокурая девушка подошла к ней, что-то спросила, а потом поставила букет цветов в вазу на столике в углу. Марта сидела, уронив руки, — устала, наверное. Вот она подняла их, закинула за голову и снова улыбнулась, зевнула. Пятрас видел в окне ее освещенный сбоку профиль, коротко подстриженные бронзовые волосы, стройное, гибкое тело, отдыхающее в непринужденной позе. Расхаживая по саду около дома и следя глазами за Мартой, Пятрас размышлял о том, что, хотя они немало прожили вместе, Марта принадлежала ему в гораздо меньшей степени, чем он думал. Вот и теперь: у него столько забот, неприятностей — как хорошо было бы рассказать ей все, отдохнуть на ее груди, уткнуться головой в ее колени! Нет, он знал, что так никогда не будет. Его заботы покажутся ей неинтересными и чужими… Она не подруга жизни, верная в радости и горе, а только кукла — красивая, капризная и пустая…
Пятрас подошел к открытому окну и тихо позвал:
— Марта!
Марта повернула лицо к окну и ахнула:
— Пятрас! Какой ты нехороший! Где так долго пропадал? Я так хотела с тобой посоветоваться…
Он вошел в комнату и сел рядом с женой. Притронулся к ее горячей ладони. Когда девушка, помогавшая Марте убирать комнату, вышла, он взял жену за подбородок, притянул к себе ее лицо и поцеловал ее густо накрашенные губы. Он целовал ее так долго, что Марта задохнулась, стала отбиваться и выскользнула из его объятий. Всматриваясь в ее сонные глаза под густыми бровями, он никак не мог понять, любила ли когда-нибудь его эта женщина. Пятрас смотрел на равнодушное лицо Марты и сознавал, — нет, не сознавал, чувствовал всем своим существом, — что всегда, вечно придется ему одному нести свою ношу и никогда не было и не будет человека, перед которым он бы открыл то, что бурлит, жжет и ноет в его душе.
И вдруг он сказал сурово, почти сердито:
— Сегодня здесь умер один человек, Марта… батрак…
— Как страшно, Пятрас! — прошептала Марта, и ее глаза потемнели.
Пятрас уже не мог себя сдерживать. «Нет, она должна почувствовать все, что я сам чувствую, должна мучаться вместе со мной», — думал он.
— Этот человек лежит там, в батрацкой, а его жена рожает…
— Ну, Пятрас! Что ты, решил испортить мне настроение? И не стыдно рассказывать такое своей жене? Она приехала поразвлечься, повеселиться… Разве ты хочешь, чтобы мне снились мертвецы и эта женщина, которая… как ты это сказал…
— Ничего не поделаешь, Марта. Такая уж жизнь…