В широкую миску налили воды. Женщина на кровати застонала, даже заскулила, вначале тихо, сжав губы, потом тишину комнаты прорезал жуткий крик. Врач вынул мыло из своего чемоданчика (он знал, что не всегда найдешь мыло в избе бедняка), тщательно вымыл руки и посмотрел на потное, багровое лицо роженицы, искаженное болью. Больная теперь мотала головой то влево, то вправо, как бы отгоняя от себя ужасные страдания. Врач видел руки, грубыми, костлявыми пальцами вцепившиеся в одеяло, и слышал крик, который так волновал его, — он только начинал привыкать к человеческим страданиям. Осмотрев больную, он четко, как бы приказывая, сказал старушке:
— Лампу держите вот так… вот здесь… еще ниже… Ниже, говорю… А сами отойдите в сторону… Ах, боже мой, как вы держите лампу…
На свет явилась слабая девочка, легкая, как соломинка. Услышав ее первый крик, врач обрадовался. Теперь его руки дрожали уже не от страха, а от нервного напряжения, но и оно постепенно спадало, начиналась большая усталость. Он долго сидел у стола, подперев руками голову, закрыв глаза, и ему почему-то казалось, что за окном идет спокойный, тихий, добрый дождь, который так нужен хлебам. Врач видел умные глаза Пранаса Стримаса, слышал глуховатый, но четкий его голос, и этот человек казался ему спокойным и надежным. Он открыл глаза и сразу понял, что нет ничего — ни Стримаса, ни дождя, есть только роженица, девочка, старушка, есть только жизнь и утро, встающее за окном. Мать спала. Врач смотрел на ее прояснившееся лицо и на младенца, лежащего рядом с ней, на маленькое, сморщенное личико девочки.
«Новый человек, — думал он. — Новая радость и новое горе…»
— Господин доктор, может, чайку? — услышал он голос старушки — она уже смело и живо хлопотала по избе. — Вижу, вы заснули, вот и не хотела беспокоить… А сахар-то уж свой принесу, кусочек в сундуке найдется…
— Нет, нет, что вы! — ответил врач и только теперь заметил, что его рукава все еще закатаны. Он поправил рубашку и надел пиджак. — Ну, слава богу, все обошлось… Все обошлось…
— А сколько она намучила, господи, и словами не сказать! — снова повторяла старушка, поднимая к врачу свое морщинистое лицо. — Гляжу вот на вас и думаю, — начала она о другом, — такой молоденький и такой образованный… Родители, наверное, из богатых…
— Что вы, бабушка! Как раз из бедных.
— И такой добрый доктор! Как наш молоденький ксендз…
Когда врач вышел из батрацкой, ночь уже кончалась, на посеревшем небе таяли звезды. Увидев недалеко от двери фигуру широкоплечего мужчины, врач узнал Стримаса. Щелкнув крышкой металлического портсигара, он взял папиросу сам и, протягивая портсигар Стримасу, сказал:
— Ну что ж, поедем обратно… Думаю, девочка и роженица в порядке. Можете не беспокоиться, все будет хорошо. Дочь вырастет большая, здоровущая, сами увидите.
— Спасибо, господин доктор, спасибо, — услышал он глуховатый голос Стримаса — казалось, врач помог ему самому. Стримас прикурил. — Так мы все беспокоились… Спасибо вам…
Врач направился к телеге. Стримас пошел за ним и только через некоторое время, помолчав, заговорил:
— Господин доктор… мы — люди бедные… Заплатить обещал…
— Что вы! Не надо… — ответил врач и почувствовал, что краснеет.
— Обещал господин Карейва… — закончил Стримас.
— Ну что вы, не стоит! — повторил врач.
Взмахнув рукой, он бросил в телегу свой чемоданчик. Потом и сам, встав на конец оси, легко взобрался наверх.
И Стримас почувствовал к этому человеку, мрачному на первый взгляд, не только благодарность, но и уважение. «Вот это настоящий человек», — думал он. Да, было чему удивляться. Интеллигент, образованный, а сразу чувствуешь, что на деньги не зарится, не то что другие. Настоящий товарищ простому человеку. И хорошо было сознавать, что есть в мире такие люди, что не все забыли о простом человеке, отвернулись от него. Стримасу так хотелось теперь поговорить по душам с врачом, все ему рассказать, узнать о нем побольше. Но врач сидел усталый, закрыв глаза, поминутно склоняя голову на грудь, и его лицо снова казалось хмурым, даже сердитым. Уже совсем рассвело.
Воскресенье выдалось солнечное и теплое. Казалось, зелень стала еще сочнее, чем вчера, воздух — еще чище и прозрачнее. Поднявшись рано, с восходом солнца, Пятрас взял под мышку полотенце и через искрящийся росой сад направился к речке. На лугах клубился и таял молочно-серебристый туман, и даже в этот утренний час припекало солнце. Пятрас шел босиком по траве, еще влажной от росы, тоже поблескивающей холодными искорками, прислушивался к голосам проснувшихся птиц, которые щелкали, свистели, заливались в прибрежных кустах и в зелени деревьев. Воздух был наполнен их голосами, как река водой. За речкой ржали стреноженные кони, а дальше, там, на холме, пели песню подпаски и щелкал кнут. Речка с тихим, едва слышным бормотанием перекатывалась через плоские камни, а на дне, под зеленоватыми бородами водорослей, виднелась каждая песчинка.