Выпив чай, Стримас поднял голову и, увидев полные доверия и сочувствия глаза, сказал:
— Знаете, госпожа докторша, у нас в батрацкой все вверх дном. У той женщины как раз сегодня муж помер…
— Что вы говорите? — испуганно прошептала женщина.
— Думали, пустяк, — продолжал Стримас, — ерундовая рана, чепуха, думали… А вот вспухла нога, почернела…
— Гангрена, наверное, — сказала жена врача.
— Вот-вот, — ответил Стримас, — гангрена и была. А теперь жена… В деревне, правда, бабка есть… Только муж вот на доске лежит, а она рожает… Я и приехал… Страшно: как бы чего не случилось…
Открылась дверь, и в комнату вошел невысокий человек в пыльном плаще, со светлой шляпой в руке.
— А вот и муж, — сказала хозяйка, вставая. Поднялся и Стримас, большой и кряжистый, — молоденький врач был ему по плечо.
— Лявукас, к тебе человек приехал, — обратилась хозяйка к мужу.
— Ко мне? — спросил врач и, хмуро сморщив лоб, глянул на Стримаса.
Стримас заметил его недружелюбный взгляд, и хорошее настроение исчезло.
— У них, — сказала жена, — роды…
Врач минуту помолчал, как будто раздумывая. Потом снова поднял глаза, внимательные, печальные, и сказал:
— Я сейчас. — Еще помолчал и спросил: — Это ваша телега у ворот?
— Да, господин доктор, — ответил Стримас и вдруг почувствовал, что все будет хорошо.
Врач повесил в прихожей пыльный плащ.
— Я сейчас, — повторил он и прошел в другую комнату.
Жена пошла за мужем.
— Я тебя ждала с ужином, — Стримас услышал ее голос в другой комнате.
Врач что-то ответил жене, но Стримас не понял что. Вскоре он вернулся с маленьким чемоданчиком, такой же тихий и даже как будто злой, и сказал Стримасу:
— Пойдем, что ли?
И они уехали.
Врач сидел рядом со Стримасом. Довольно долго он молчал, и Стримасу казалось, что он злится — все-таки не дали ему спокойно поесть, прямо от больного тащат неизвестно куда. Но когда выехали из местечка, врач стал разговорчивее, начал расспрашивать Стримаса о дороге, о его жизни, работе, о больной, и Стримас, услышав нотку сочувствия, откровенно выкладывал ему свои и соседские горести и беды. Рассказал он и о смерти Виракаса.
— А какой это был человек, господин доктор! — вздыхал Стримас. — Сам, бывало, голодает, а других не забудет… От себя отнимет, а соседа не забудет, если видит, что тому еще хуже… И умный был, большая умница. Понимал наши батрацкие дела…
Внимательно слушал молодой врач печальную речь Стримаса. Ему казалось, что Стримас говорит не так, как обыкновенные батраки, — чувствовалось, что он обо всем думает, рассуждает, возможно, даже тайно читает кое-что из тех книжек, что иногда приходилось читать и врачу.
— Теперь у вас в поместье хозяином, кажется, Карейва, сын профессора? — спросил врач.
— Редко мы его видим, господин доктор, — ответил Стримас. — Нас Доленга давит, управляющий.
Врач задумался и умолк. Стримас не мог понять: то ли он не хотел поддерживать разговор о человеке, которого не знал и не хотел судить, то ли ему просто неинтересно?
Телега остановилась у батрацкой. Была уже глубокая ночь. Только из двух окошек сочился мутный свет и все еще доносились звуки печального, тоскливого псалма — это пели в запертой комнате над покойником. Врача сразу окружили незнакомые люди, и он услышал в темноте:
— Вот сюда, господин доктор, сюда…
По тропинке, где остро пахло крапивой и полынью, его провели в избу. За ним шла целая толпа людей, и он чувствовал в темноте их горячее дыхание, слышал слова…
— Слава богу… А то мучается баба… Боже упаси… Надо думать, поможет доктор…
Невидимая в темноте женщина, чиркая в сенях спички, отворила скрипучую дверь. Люди остались во дворе. Врач вошел в комнату, которую — наверное, в ожидании врача — немножко прибрали: стол застлан белой скатертью, на ней — керосиновая лампа со стеклом. Равнодушный желтый свет озарял стены, давно выбеленные, с большими пятнами сырости, темный, закопченный потолок и глиняный неровный пол. Врач повернул голову и в углу комнаты увидел деревянную кровать.
От кровати отошла склонявшаяся над роженицей старушка и быстро зашамкала беззубым ртом:
— Доктор, уже, уже начинается… Я к чугунку пойду, воды наберу.
Взяв со стола лампу, врач подошел к кровати, где лежала женщина. Наверное увидев свет лампы, она повернулась к врачу, посмотрела тяжелым, страдальческим взглядом и застонала. На пестром, рваном, грязном одеяле лежали ее руки со вздувшимися, как веревки, жилами. Лицо женщины покраснело от натуги, горело пламенем, губы запеклись. Она отвела от врача темные, с расширенными зрачками глаза и снова уставилась в потолок.
Врач поставил лампу на окно, рядом с кроватью, быстро снял пиджак, закатал рукава.
— Воды, кипяченой воды! — сказал он, повернувшись к очагу, где стояла старушка.
— Сейчас, барин, сейчас… — снова зашамкала старушка и засуетилась у очага.