Через южную часть территории Литвы нагло летали немецкие самолеты. На полях Дзукии изредка садились подбитые польскими зенитчиками бомбовозы. Ночью над Сувалькией с ревом и свистом проносились немецкие самолеты. В Каунасе появились польские беженцы, передавали, что в кафе была певица Бандровска-Турска. Говорили об интернированных польских офицерах, требовавших от литовских властей, чтобы им дали денщиков для чистки сапог. Литовцы возмущались притязаниями беженцев из того государства, которое так недавно нагло прислало ультиматум. Но теперь гнев литовского народа уже спадал. Многие жалели беженцев и сочувствовали несчастьям польской нации. После нападения Германии на Польшу началась война с Англией и Францией, и Юргис Карейва думал: «Неужели правда, что в Сорбонне немцы устроят склад кованых сапог, а в Пантеоне уложат раненых?» Но ведь была линия Мажино, была Франция, все еще считавшая себя великим государством. Юргис Карейва любил Париж, любил Францию, и ему больно было думать, что на улицах этого прекрасного города останавливаются немецкие танки. А может, случится чудо? Может быть, французский народ покажет, как он любит свою прекрасную страну? Где теперь его приятели художники? Этот хромой провансалец Жак Тиссо, который рисовал стену Коммунаров и рассказывал о своем отце, погибшем у форта Дуомон? Где маленькая Жанна с пепельными кудрями, с зелеными глазами на детском лице? Юргис Карейва вспомнил свою комнатку на rue des Écoles, вечерние сумерки, он вспомнил прохладные руки Жанны на своей шее и ее слова, быстрые, беспорядочные, когда он укладывал свои чемоданы, собираясь в Литву:
— Жорж, я люблю тебя… Ты забудешь свою маленькую Жанну… Я тебя люблю: ты так не похож на нас, французов. Ты большой и серьезный… Ты мой маленький, хороший медвежонок…
Кажется, это было так давно, Жанна была его подругой, в тот вечер они долго сидели на скамейке у Нотр-Дам, а потом в серебряном тумане шли по набережной Сены, и Юргис думал: «Здесь ходили Роден и Ренуар…» Серебристо-сиреневый отсвет лежал на Сене и на домах вдоль набережной. А потом они опять вернулись в комнату, долго, не зажигая света, стояли в темноте, и когда им все-таки пришлось расстаться, Жанна не плакала, ее глаза были сухими, она только горячими руками лихорадочно ласкала его. Поезд уходил на восток, а Юргис все еще видел ее глаза, расширенные от беспокойства, и не знал, встретятся ли они еще когда-нибудь. И теперь, когда Юргис вспоминал о Франции, она являлась ему в образе маленькой Жанны: ведь Франция сейчас — как эта девушка со светлыми, сухими и полными ужаса глазами.
И вдруг новая весть заставила встрепенуться сердце каждого литовца. Удивительно радостная весть в эти невеселые годы! Вильнюс, узкие переулки и светлые башни которого Юргис видел еще в детстве, снова вернулся к Литве. Вильнюс вернула Литве страна, которую ненавидел Пятрас, которую ругали многие журналисты Каунаса, сидя за столиками в кафе Конрада, о которой с пеной у рта шептались в своих пышных и безвкусных салонах министры и дамы. Он помнит, как отец, потирая от радости руки, ходил по столовой и все повторял:
— Вот где благородное сердце, вот кто нас понял!.. А наша власть думала вернуть Вильнюс за гроши, которые все эти годы собирал Союз освобождения Вильнюса. Хотели вернуть город одними разговорами о том, что Вильнюс — столица Литвы и что мы разгромим поляков. И вот, пожалуйста — Вильнюс наш. Нашлись в мире люди, которые разгадали наше самое заветное желание…
Дома все были взволнованы, не находили себе места. Хотелось куда-то идти, делиться своей радостью с другими. Юргис помнит — Эляна прибежала из университета раскрасневшаяся, с сияющими глазами, в распахнутом легком сером пальто. Он помнит, как она взбежала по лестнице, даже не постучавшись, бросилась в его ателье, закричала:
— Юргис, бежим в город, говорят, будет демонстрация… — и стуча спортивными туфлями, понеслась по лестнице вниз.
Большие синие глаза радостно сияли на ее детском лице. Она поправила волосы в прихожей у зеркала — руки дрожали, волосы не хотели слушаться — и, схватив брата за руку, потащила его на улицу.
Когда они прибежали к Военному музею, садик и улица Донелайтиса были уже полны людей. Поверх голов, на возвышении, на фоне трехцветных знамен, они увидели оратора, известного фашиста, получившего в Германии звание доктора наук, — подвывая, он кричал о великом соседе, показавшем литовской нации благородство своей души.
— Почему он не говорит, что этот великий сосед — Советский Союз? — посмотрела на брата Эляна.
— У него, наверное, свои соображения, — многозначительно подмигнув, ответил шепотом брат. — Ты думаешь, его это радует? Наверное, хочет, чтобы ничто не изменилось…
— Но почему? Скажи почему?
— Будто тебе не ясно? — зашептал Юргис. — Думаешь, тем, кто здесь выступает, очень приятно признать, что им не удалось вернуть Вильнюс, а отдали его Литве те, которых они ненавидят как смертельных врагов?