За утренним кофе Пятрас Карейва просмотрел газету. Сквозь окна столовой глядело теплое солнце, сверкали рамы картин, а за стеклом буфета матово поблескивали японские чашки. Пятрас был один — на днях он проводил Марту на вокзал, пообещав ей приехать в Палангу несколько позже. Как всегда утром, он чувствовал себя бодро. Он видел улыбающееся, немного смущенное лицо Марты под широкополой белой шляпой. Она была какая-то легкая, в зеленом полотняном платье. Когда они шли к вагону, в широкое окно автомотрисы Пятрас заметил этого племянника министра — как его? — кажется, Вирпша или что-то в этом духе… Он, развалясь, сидел у окна и читал газету, в светлом костюме, весь какой-то прилизанный, и Пятрас Карейва почувствовал к нему внезапную ненависть. Ему показалось, что Вирпша прекрасно видел и его и Марту. Марта, несомненно, тоже заметила Вирпшу, но Пятрасу не сказала ни слова, только, кажется, покраснела. Что это? Она радуется, увидев этого хлыща? А может, это просто болезненная подозрительность, присущая всем влюбленным? Пятрас проводил Марту в купе и обрадовался, что Вирпши здесь нет. Он положил в сетку ее большую сумку, убедившись, что жене тут будет удобно, еще поговорил с ней; потом они поцеловались, и он вышел. Уже на перроне Пятрас увидел ее в окне — она махала белым кружевным платком и нежно улыбалась.
Кажется, не произошло ничего особенного, и все-таки Пятраса грызло беспокойство. Ночью, в кровати, он ощутил одиночество, ему показалось, что он забыт и покинут. Неужели?.. Нет, он не мог даже подумать, что Марта… Нет, нет, это никак невозможно! И все-таки… И все-таки ему было противно, словно его оплевали. Они едут вместе, Вирпша, конечно, не будет один сидеть всю дорогу, они там любезничают, а он… Кто знает, может, они заранее условились: ведь Марта вначале говорила, что хочет подождать, пока Пятрас сможет с ней поехать, а тут взяла и уехала.
И Пятрасу, еще минуту назад бодрому и жизнерадостному, вдруг снова показалось, что квартира пуста, пуст и весь Каунас, вся его жизнь. Он разрезал свежую, ароматную булочку, намазал половинки маслом и откусил, но булочка потеряла вкус.
Затрещал телефон. Борхерт просил шефа срочно прибыть в контору. Никогда прежде он не звонил так рано. «Что это значит? — подумал Пятрас, и лоб его покрылся испариной. — Что бы это могло быть? Недоразумение или неприятности? Голос Борхерта звучал непривычно взволнованно, это было заметно даже по телефону. Борхерт говорил как-то быстро и нервно.
Не допив кофе, Пятрас встал из-за стола, спустился вниз — машина уже ждала у двери — и уехал в контору.
Проходя через канцелярию, Пятрас увидел вое те же лица, как и каждый день. Машинистки и бухгалтер сидели на своих местах, они вежливо поздоровались с шефом. Рекламы автомобилей на стенах, освещенные солнцем, сверкали яркими красками. Дверь закрылась за Пятрасом. Борхерт поднялся, окаменел в ожидании. Пятрас увидел, что он взволнован больше обычного.
— Господин Борхерт?
— Позволите сесть?
— Прошу. В чем же дело?..
Пятрас сел за блестящий стол, заваленный автомобильными проспектами и бланками договоров. Зажужжал вентилятор — день обещал быть жарким. Оконные рамы черными продолговатыми пятнами лежали на сверкающем паркете. На столе блестела металлическая чернильница.
Борхерт сел против Пятраса Карейвы, тщедушный, сморщенный. Казалось, его голова еще уменьшилась, шея в старомодном гуттаперчевом воротнике еще больше вытянулась. Он мигал веками покрасневших глаз и, как видно, действительно был очень взволнован.
— Вам известно, шеф, что сегодня в Каунасе будут большевики?
— Откуда вы это взяли?
— У меня точные сведения.
Зазвенел телефон. Пятрас Карейва поднял трубку. Бешено заколотилось сердце. Да, да, этого надо было ожидать… Стены комнаты зашатались, под потолком головокружительно вращалась люстра.
— Слыхал новость? — услышал он голос Антанаса Швитриса и чуть было не швырнул трубку, но сдержался. — А я не говорил? — кричал Швитрис. — Только наши олухи ничего не чуяли, хоть и слепому было ясно, что так будет. Говорил же я, помнишь?.. Что собираюсь делать? У меня свой планчик, и скажу — довольно реальный планчик. Вот дождались-то, милейший! Услышал — все блохи со страху передохли. Хочешь не хочешь, а запоешь: «Отречемся от старого мира…» Ничего не попишешь, подъезжаю на машине к твоей конторе. Один в поле не воин…
Пятрас нервно бросил трубку. Швитриса видеть ему сейчас не хотелось, но тот все равно припрется. А Борхерт, сидел за столом, его лицо осунулось, почернело, как Земля, — казалось, полгода пролежал в больнице.
— Шеф, мы должны решать быстро. Я уже посмотрел некоторые папки — все, что так или иначе компрометирует нашу контору, надо немедленно сжечь. Не будете ли добры открыть сейф?
— Зачем? Там ничего нет. И вообще — я не понимаю…
— Вам так только кажется. Как будто не ясно, что они могут придраться к самым невинным вещам… У меня есть указания от господина секретаря…