— Господи Иисусе! — застонала госпожа Далбайтене, первая заметив Пятраса и протягивая ему руку. — Господин Карейва! Ну как поживаете, как поживаете? Ужасное время, господин Карейва! Ужасное! Что вы скажете? И знаете, как нарочно, сегодня ночью мне приснился такой страшный сон: будто лежу, глаза открыты, а знаю, что сплю, и в меня бандит целится из револьвера. Глаза вот такие, ужасные… Потом выстрел! Проснулась, мужу сказала — тот только засмеялся. А видите, вот и выстрелило известие. Что же будет, господин Карейва, скажите, что будет?
— А что может быть? Будет новая власть.
— Но ведь они нас зарежут, господин Карейва! — оглядевшись по сторонам, зашептала Далбайтене. — Вот я и говорю мужу — зарежут. Господи, господи, куда идти, кого спрашивать? Ужасно, ужас! Говорят, они вот-вот будут в Каунасе.
— Не болтала бы лучше! — серьезно сказал полковник Далба-Далбайтис. — Что бы там ни было, а придется найти с ними общий язык.
— Господи! Общий язык — с большевиками! С ума ты сошел, что ли? Господин Карейва, вы только подумайте: общий язык! Ведь они сразу дом отберут, вышвырнут на улицу. А он, видите ли, общий язык думает найти!
— Ваш муж вышел в отставку? — спросил Пятрас, как будто только теперь заметив штатское платье полковника Далбы-Далбайтиса, и насмешливо оглядел его с головы до ног.
— Куда там в отставку! — хмуро ответил сам полковник. — Подумал, знаете: в такой день лучше, чтобы меньше народу тебя узнавало.
— А кто будет родину защищать? — на Пятраса почему-то нашло желание поиздеваться.
— Кто там ее будет защищать? Миром обойдется. И чего тут кровь проливать! Маленькому народу лучше со всеми подобру быть. Я всегда такого мнения придерживался. Пусть говорят что хотят, а я думаю — общий язык найти всегда сумеем.
— Помолчал бы лучше! — не успокаивалась госпожа Далбайтене. — Стыдно так говорить, патриот! А вы, господин Карейва, поспешите, так все покупают, так покупают — смотреть страшно! И мы вот немножко накупили. Все на черный день. Я говорю — и масла с десяток килограммов засолим, и сала купим. Кто может знать, придут — так ничего не останется… Уже теперь лавочники прячут — не очень хотят давать. Ну, прощайте, господин Карейва! Привет жене! Такая, знаете ли, милая, такая милая! Страшное время, господин Карейва!
— Прикусила бы лучше язык. — забормотал муж, прощаясь с Пятрасом Карейвой.
Семейка забралась в машину и покатила в продовольственный магазин.
«Вот наши патриоты, — сказал про себя Пятрас Карейва. — Полковник шляется по магазинам. Хорошо понимает свой долг, ничего не скажешь! Одни бегут, другие думают приспособиться. А Литва? Пропади пропадом, чтобы только шкура была цела! Ну, а я? Как будто я другой? Конечно, я — это я, но что делают в правительстве? Неужели они не готовят отпор? Только кто будет бороться? Во всяком случае, не Далба-Далбайтис. И не я. А ведь кругом, на улицах, честно говоря, видны и веселые лица. Наверное, так и ждут, когда можно будет грабить! Оборванцы! Новой власти ждут, потому и веселятся!» — с презрением и бешенством подумал Пятрас.
В переулках, как ни в чем не бывало, все еще стояли полицейские.
На углу улицы Мицкевича появилась группа людей. Они шагали по самой середине Лайсвес-аллеи. По поношенной одежде, по ситцевым платьям можно было понять, что они вышли из каких-то мастерских. Пятрас еще никогда не видел в одном месте так много их — разве вот у советского полпредства, когда вернули Вильнюс. Отряд очень быстро рос. Когда они повернули на улицу Мицкевича, к каторжной тюрьме, над головами их взвилось красное знамя. Это было так необычно здесь, в центре города, что прохожие остановились как вкопанные. Одни присоединялись к идущим, другие пожимали плечами и с любопытством смотрели с тротуаров.
В первых рядах демонстрантов нестройно зазвучали слова «Интернационала». Их подхватили в задних рядах, где на коротких палках развевалось еще несколько маленьких красных флажков. Толпа была уже недалеко от тюрьмы, когда Пятрас, к величайшему своему удивлению, увидел сестру. Эляна, конечно, выделялась в толпе — сразу было видно, что она не работница. В легком цветастом платье, с непокрытой головой, губы крепко сжаты, лицо возбуждено. «Что ей здесь нужно?» — подумал он. И чуть не бросился с лестницы Офицерского собрания — схватить ее за руку, повести за угол, где никто не видит, и отшлепать хорошенько, как бывало в детстве. Рядом с ней шагала другая женщина, выше ее, темноволосая, в костюме, тоже интеллигентка.
Но порядок еще существовал! Полиция встретила толпу у перекрестка улиц Мицкевича и Кястутиса. В лучах солнца ослепительно сверкнули обнаженные сабли. Вздыбился и громко заржал гнедой конь под начальником участка. Полицейские орудовали в толпе резиновыми дубинками.
— Выпустите политзаключенных! Выпустите политзаключенных! — кричали в толпе.
После первых же выстрелов толпа бросилась назад. Через несколько минут толпу, прорвавшуюся почти к самым воротам тюрьмы, заставили отступить На асфальте лежало красное знамя, женский платок, дырявый ботинок рабочего.