— Вы снова за свое, — помолчав, сказал профессор. — А я думал, мы устроим интересный диспут. Однако, как вижу, ничего не выходит. Знаете, мне очень редко приходилось говорить с ксендзами и монахами. И признаюсь — я думал, что они умнее.
— Вашими устами говорит гордыня…
— Возможно. Я горд, грешен, и более того — я думаю, что вы даром теряете со мною время. Вы так сильно рветесь послать меня на небо, как будто за это вам платят проценты.
— Мой святой долг — помирить вас с матерью-церковью, — скромно ответил монах.
— Как же ты помиришь меня с нею, братец, если я уверен, что она не нужна вообще? Если я даже не нахожу нужным мириться?
— Спасение вашей души… Я буду молиться, чтобы господь даровал вам…
— Это уже твое дело, братец, твое дело… Только знай — пользы от этого не будет. Я скоро умру. И никакие молитвы мне не помогут.
Профессор смолк. Молчал, о чем-то думая, и монах. Потом профессор, продолжая свою мысль, сказал:
— А ведь очень мне хочется пожить и посмотреть, как мои соотечественники управятся без паразитов, которые так вам дороги. Уходя в могилу, я от всего сердца хочу сказать тому, что теперь рождается: «Ave vita!»[18]
— Я буду молиться за спасение вашей души, — прошептал монах и поднялся. Он перекрестил больного и попятился к выходу.
В это время отворилась дверь. В комнату вошла Эляна. Ее лоб все еще был завязан белым платочком. Выходя, монах чуть заметно кивнул ей. Эляна удивленно проводила его глазами, пожала плечами и затворила дверь. Потом подошла к отцу.
— Отец, дорогой! Тебе лучше? Ведь правда? Я так счастлива! Теперь мы скоро увидим Каролиса… Что в городе творится! Если бы ты только знал… А кто сюда впустил этого?.. Кто он такой? Может быть, он тебя утомил? Эта Тересе ничего не понимает… Знаешь, отец, сегодня ты действительно лучше выглядишь. Наверное, чуточку поспал, правда?
Отец улыбнулся и сказал:
— Устал немножко. Устал от его тупости. Их и впускать не нужно. Они пройдут, куда только захотят. А для Тересе — они для нее святые, как же ей не позаботиться о спасении моей души? Ты не волнуйся, это ничего. Зато у нас с ним была любопытная беседа… Садись, садись! Садись и рассказывай… Что с тобой? Что с твоей головой? Там кровь? Ничего опасного? Ну, рассказывай, рассказывай, Элянуте…
И Эляна, присев на краешек отцовской постели, поглаживая отцовскую руку, лежащую на одеяле, начала быстро, беспорядочно, горячо рассказывать обо всех событиях этого дня.
Профессор Миколас Карейва умирал.
Окна комнаты были широко открыты, и теплый летний воздух приносил с собой далекий гул. Время от времени профессор видел быстрых ласточек, мелькавших за окнами в море света. Дома дежурил врач, всего час назад кончился консилиум. В жестоком, огромном страдании профессор медленно, очень медленно все глубже погружался в неведомое. Он крепко сжимал губы, сдерживая стоны, последними усилиями воли боролся с болью. Сестра милосердия делала уколы. Боль медленно тупела. Полузакрыв глаза, профессор все еще видел мерцающий свет дня и побледневшее лицо дочери, которая две ночи неотступно сидела у кровати. Уже третий раз сегодня звонил ей Пятрас. Врач подошел в передней к телефону и дал ему понять, что отец живет последние часы.
Профессор часто терял сознание. Листва деревьев, игра светотеней, мебель в комнате и лицо дочери вращались, сливаясь в сплошную светло-желтую массу, в которой стирались контуры вещей, и страдание на мгновение пряталось где-то глубоко. Ему казалось: молодой и гордый, он идет, взявшись за руки, со своей покойной женой; он видел волосы дочери, посеребренные лунным светом; он положил руку на плечо своего любимого сына Каролиса… И все снова исчезало в бреду, и снова тупая, жестокая боль изнуряла тело, иссохшее и бессильное.
На заходе солнца его черты обострились, пальцы посинели, глаза запали еще глубже, и лицо медленно залило мягкое спокойствие. Эляна чувствовала, как в ее ладони в последний раз дрогнула отцовская рука, как она пыталась ухватиться за одеяло и вдруг застыла без движения, бессильная, остывающая. Душный вечер был такой пустой и печальный, как будто жизнь и счастье навсегда покинули этот дом.
Эляна встала от кровати. За ее плечами стоял Юргис. Она прильнула к его груди. Руки брата, так давно не гладившие ее, крепко прижали ее голову, и она услышала, как этот большой мужчина беззвучно плачет.
Эляна тоже заплакала. Она еле держалась на ногах. И Каролис… Боже мой, отец так его и не увидел! А ведь их сегодня… да, да, сегодня выпускают из тюрьмы. Может быть, даже выпустили… Каролиса и Эдвардаса… Да, ведь она должна была быть на улице Мицкевича, вместе с Иреной, с рабочими, которые собирались идти встречать своих братьев, отцов, товарищей… Боже мой! Как все нехорошо вышло! Она не встретит Каролиса… И Эляна снова заплакала.
Приехал Пятрас. Утром он видел отца еще живого. Пятрас тоже выглядел усталым, но глаза были сухие, мрачные. Он обнял и поцеловал сестру и брата, постоял у кровати и понял, что, кроме него, некому заняться устройством похорон.