— А я куда? Куда я-то, старуха, денусь?
— Не скорби, дочь моя. Об этом позаботится отец Целестинас.
Монах допил чай, поднялся из-за стола и положил в карман начатую опись. Потом, подняв руку, благословил служанку и уже в дверях добавил:
— Помни, дочь моя: великий грех присвоить чужую вещь. Не пожелай ни дома, ни вола, ни осла ближнего твоего… Десница господня мягка, но не прощает. Не забывай об этом, дочь моя…
Служанка заголосила. Может быть, ей было жалко хозяев, а может, ее оскорбили суровые слова монаха.
— Боже мой, как будто я что возьму! Столько лет у господ работала — хоть бы пылинку… — всхлипывала она. — Господи, господи!
Когда отец Иеронимас вышел на улицу, в домах уже зажгли электричество и на мостовую падали яркие полосы света. Дома на горе Витаутаса были новые и уютные. Здесь жили имущие люди, и отцу Иеронимасу не раз приходилось бывать у них. Многих он хорошо знал, особенно женщин, охотно жертвовавших и на монастырь и на детские ясли, финансовыми делами которых он ведал. О, как хорошо постиг он этих людей: суетная тяга к роскоши, супружеские измены, погоня за мирской славой, склонность ублажать свое греховное тело яствами, напитками и пышными одеждами… Но отец Иеронимас снисходил к слабости человеческой. И в этих домах его любили, ибо он был не суровый Савонарола, мечущий громы и молнии, а мягкий пастырь, взирающий на человеческую слабость с печальной улыбкой, как на malum necessarium[17].
Отец Иеронимас шел мимо домов, укрывшихся за листвой деревьев, и думал, что теперь, в новое время, эти обеспеченные люди разбегутся, рассеются, как пыль на ветру, а дома займут семьи, которые на своем веку не видали паркета и не знают, на что человеку мягкий ковер. Он думал о том, что больше не будет здесь желанным гостем, утешителем в горе и духовным наставником, каким был до сих пор. «Царство сатаны… Царство сатаны…» Это были слова отца Целестинаса. Они глубоко запали в душу отцу Иеронимасу. Созвав в свою келью самых верных монахов, отец Целестинас сегодня утром долго говорил им о грядущем царстве сатаны, которое все они должны встретить с богом в сердце и с твердой решимостью бороться за царство господне, как первые христиане. Монахам уже мерещились разгромленные костелы, зарезанные слуги божьи, оскверненные святыни… И сердце замирало от ужаса, и поднималась молитва к всевышнему, и просили они просветить ум и укрепить силы.
Профессор Миколас Карейва открыл глаза. На столике у кровати мягко горел свет. Эляны все еще не было.
Сегодня почти весь день он чувствовал себя лучше. Он даже заснул и теперь рассматривал свою пожелтевшую, как воск, руку, и ему казалось, что это не его рука. Он пробовал согнуть и расправить пальцы, рука шевелилась — значит, все еще принадлежала ему. И это казалось странным профессору.
Наверное, уже очень поздно, а Эляны все еще нет! Неужели она забыла о нем, об отце? Как это на нее не похоже… Ведь у него только она, она одна во всем мире!
А может быть, она сидит там, в темноте? Ведь очень часто Элянуте входила в комнату и, если он спал или притворялся спящим, садилась где-то в уголке, ждала, когда он проснется, пока позовет свою дочь.
Профессор повернул к двери измученное долгой болезнью лицо. И ему показалось, что в комнате кто-то стоит.
— Это я, отец Иеронимас, — тихо сказал монах. — Мне сказали, что вы давно и тяжело больны. Я пришел укрепить ваш дух…
Миколас Карейва смотрел на незнакомца. Не может быть, чтобы это ему приснилось. Нет, нет, монах стоял посередине комнаты, приложив правую руку к сердцу, повернувшись к больному, вонзив в него острый взгляд. И довольно долго Карейве было неясно — в бреду или наяву он видит монаха? Кто его впустил? Что ему нужно?
— Я не совсем понимаю, — сказал профессор слабым голосом, в котором сквозила легкая издевка, — я не совсем понимаю: от чьего имени вы действуете? И кто вас сюда впустил?
— Я действую от имени матери-церкви, — ответил монах и шагнул к кровати профессора. — Прислал меня настоятель нашего монастыря, отец Целестинас. А впустила… впустила старая женщина, думаю — ваша служанка.
— Я не знаю и не приглашал вас, молодой человек, — сказал профессор.
Монах помолчал, как будто думал, что ответить.
— Все мы дети господни, — наконец сказал он. — Я пришел дать вам утешение. За минутой горя и страданий начинается вечная жизнь.
— Я не верю в нее, — неожиданно прервал профессор.
Снова тишина. Профессору вдруг подумалось, что он невежлив с гостем, не предложил ему даже присесть. С трудом поднимая руку, он показал на стул. Гость уселся около кровати, и профессор увидел, что монах в летах и весьма могучего сложения. «Не надо было его называть молодым человеком», — подумал он.
— Охотно поменялся бы с вами здоровьем, — улыбнулся профессор.
— Бог все дает и все отнимает, — очень серьезно сказал монах и закрыл глаза. — Люди кичатся силой и красотой тела своего, но много важнее спасение души.