В последний раз госпожа министерша и его превосходительство посмотрели на свой домик. Он был так прекрасен! Свежевыкрашенный, он стоял за зеленым заборчиком, в тихом, укромном месте, среди деревьев и зелени. И вот они покидают свой угол, где еще так недавно мечтали провести старость…
Перед домом стоял уже нагруженный вещами новый, просторный автомобиль. Шофер еще не совсем понимал, куда они собираются ехать. С горы Витаутаса они спустились в город по улице Пародос. По темнеющим улицам Каунаса все еще шли танки. У поворота на Лайсвес-аллею пришлось подождать — никак нельзя было проехать через скопление танков. Когда машина остановилась у костела Кармелитов, у ворот показался элегантно одетый человек средних лет. Незнакомец стоял в воротах и сморкался в белый платок. Когда он опустил вниз платок, жене министра бросилось в глаза — на лице незнакомца на левой щеке был шрам. Такой шрам мог быть нанесен шпагой на дуэли или на фронте… Незнакомец незаметно кивнул головой. В левой руке он держал небольшой коричневый чемоданчик. В светлом летнем пальто, светлой шляпе он был похож на высокого чиновника, уезжающего в отпуск.
Открылась дверца машины, незнакомец еще раз кивнул сидящим в ней, как бы спрашивая, куда ему садиться. Жена министра оставила один откидной стульчик свободным и головой указала на него. Не говоря ни слова, незнакомец сел, положил на колени свой чемоданчик, дверца автомобиля захлопнулась, и они уехали.
Жена министра поинтересовалась, удобно ли гостю. Гость повернулся к сидящим сзади, на его левой щеке снова проступил шрам. Он благодарно улыбнулся, кивнул головой и тихо сказал:
— O ja, danke schön, gnädige Frau![16] Ошень шпасибо, зо?
Министр еще хотел что-то спросить сидящего спереди, но не успел открыть рот — жена толкнула его в бок. Он понял, что в их машине едет важный человек, о котором никто не должен знать, даже они сами. Жене было немножко страшновато, но зато очень приятно, что даже в это трудное время они могут оказать небольшую услугу отцу Целестинасу.
Отец Иеронимас стоял на крыльце, приложив руку к сердцу и низко опустив голову. Его губы шевелились — казалось, он тихо молится. Когда машина отъехала, он вернулся в квартиру и долго расхаживал по салону, сложив на могучей груди свои крепкие, поросшие рыжей шерстью руки. Он о чем-то думал. Старая служанка утирала слезы — ее растрогало прощание с хозяевами, у которых она прослужила целых восемнадцать лет. Ей становилось не по себе: слишком большая ответственность свалилась на ее старую голову — смотреть за господским добром. А жить недолго осталось, да и время беспокойное, бог его знает, что дальше будет. Господа уехали, и теперь она суетливо бегала по комнатам, ей все казалось, что отнимаются ноги, она еще сильнее прихрамывала, и все валилось у нее из рук.
Монах прошел в кабинет, сел за письменный стол министра и, подперев руками виски, закрыв глаза, долго сидел так. Служанка предложила ему стакан чаю; он охотно согласился — пересохло во рту. Он нажал кнопку настольной лампы, и стекло стола озарилось ровным матовым светом. Открыв ящик, монах вытащил кипу бумаги. Отец Иеронимас долго пил остывший чай, потом, обмакнув перо в янтарную чернильницу — подарок чиновников министерства ко дню именин его превосходительства, начал писать мелким, изящным почерком. Нужно было составить опись всего, что осталось в квартире министра.
К середине второй страницы монах понял, что работа предстоит нелегкая — он не переписал даже того, что было в кабинете. Может быть, не стоит записывать мелочи? Может, занести в реестр только ценные вещи? Он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с отцом Целестинасом. Не упоминая имен, проинформировал его, что приказания выполнены. Больного посетить он еще не успел и потому просил, чтобы еще сегодня, в крайнем случае завтра утром, на квартиру, из которой он говорит, были посланы грамотные, верные люди, которым можно доверить опись… Да, служанка кажется ему вполне преданной. Он, отец Иеронимас, еще сегодня желает посетить больного, поэтому было бы целесообразно поручить опись и перевозку вещей другому лицу… Отец Целестинас поблагодарил отца Иеронимаса за рвение на пользу и во славу матери-церкви и согласился с его предложением.
— А теперь, сын мой, — сказал в заключение отец Целестинас, — я прошу тебя поспешить к больному, ожидающему духовной помощи и утешения от матери-церкви.
Отец Иеронимас положил телефонную трубку. Жажда не проходила. Когда служанка налила ему второй стакан чаю и поставила рядом блюдечко с засахаренными райскими яблочками, отец Иеронимас сказал:
— Я ухожу, дочь моя. Я должен оказать духовную помощь тяжелобольному. Сегодня придут к вам отцы монахи. Уезжая, господин министр оставил свое имущество нашему монастырю. Они перепишут остальные вещи и решат, что с ними делать.
— Господи! — воскликнула служанка. — Как же такое? Ведь это все на меня оставили, святой отец!
— Ты будешь хранить вещи, дочь моя, пока монастырь их не заберет. Затем мы снимем с тебя ответственность.