Вернувшись в кухню, Тересе вспомнила, что она ушла С кладбища первая, чтобы набрать для детей в огороде клубники. Старушка знала, что Каролис особенно любит клубнику, и вся засияла. «Ведь он еще совсем маленький, бывало, ходит за мной и все просит: «Тересе, ягод! Тересите, ягод!» Растроганная, Тересе отерла слезы, потом перебрала ягоды, помыла их и понесла на веранду. Еще в столовой она услышала доносящийся с веранды громкий, злой голос Пятраса. Потом ему что-то отвечал Каролис. Тересе остановилась и прислушалась. Трудно было понять, о чем они спорят, зачем ссорятся, но она догадывалась: все то, что происходит на веранде, — плохо, очень плохо. «Господин профессор умер, — подумала она, — не быть в доме спокойствию. Теперь, наверное, господин Пятрас захочет обидеть Каролюкаса… А ведь он, бедненький, столько страдал, весь похудел. Известно же, тюрьма… Господи!.. И еще отец помер…» Она стояла у дверей, не решаясь войти на веранду, а оттуда, из-за двери, все громче раздавались злые, взволнованные слова то одного, то другого, и старушке становилось все тяжелее. Она поставила ягоды на стол в столовой, без сил упала на стул, потом с трудом встала и, уже не осмеливаясь нести ягоды на веранду, опустив голову, вернулась в кухню. Здесь она уселась у окна, положила усталую голову на жилистые руки и еще раз смахнула слезу.
А на веранде братья продолжали спор.
Пятрас, подняв голову и всматриваясь в невидимую точку где-то впереди себя, четким, для него самого непривычно резким голосом говорил:
— Мне кажется, не стоило у гроба отца устраивать демонстрации с этими красными лентами. Достаточно, что не было ксендза. А что касается лент, пусть скажет Эляна. Наверное, твой знакомый, с которым на кладбище разговаривала, выдумал…
Все рушилось! До последней минуты Эляна в глубине души все еще надеялась и ждала, что эта встреча пройдет мирно, без взаимных оскорблений, — ведь только что умер отец. Она с испугом посмотрела на Пятраса, потом на Каролиса. Каролис поднял внезапно потемневший глаза. На его лбу, как бывало у отца в минуты гнева, легла поперечная морщина. Он ответил:
— Пускай хоть после смерти узнают, на чьей стороне был отец…
А Юргис, словно желая разрядить напряженную атмосферу, с легкой иронией сказал:
— Как бы там ни было, я доволен, что перед гробом не шли эти во́роны. Не люблю я эту породу…
— А мне вся эта демонстрация — красные ленты — показалась дешевой и, скажу даже, неприятной, — ответил Пятрас. — Ну что же, новые времена — новые нравы. Все-таки пускать к гробу заслуженного ученого этого студентишку с его агитациями…
— Молчи! — закричал Каролис. — Чего ты к нему пристал? Он сидел со мной в тюрьме! Отец его очень любил…
Он невольно взглянул на Эляну и встретил ее благодарный взгляд.
— Не знаю, какие права дает ему тот факт, что он сидел в тюрьме, но мне, признаюсь, было стыдно… Молчать? Ты говоришь, мне молчать — в доме моего отца? Не слишком ли рано ты почувствовал себя хозяином? — со злостью, уже не сдерживая себя, прямо в лицо брату швырнул Пятрас.
— Господи! Что вы делаете? Пятрас! — воскликнула Эляна, обнимая плечо Каролиса. — Хоть сегодня…
— Я думаю, что для них это хороший случай поговорить начистоту, — сказал Юргис сестре. — Ничего, Эляна, давай лучше послушаем, не будем волноваться, пусть все выяснят до конца.
Эляна видела, как дрожит рука Каролиса. Оба брата с трудом владели собой, долго сдерживаемые обоюдные презрение, ненависть, нетерпимость теперь прорвались.
— Я здесь не хозяин, — хладнокровно, взвешивая каждое слово, ответил Каролис. — Я вышел из себя потому, что ты оскорбил моего товарища. Нападай лучше на меня… Если хочешь знать, венок с красными лентами принесли те, кто лучше, чем ты, знали отца. Они знали, что этим только воздадут ему честь. А если тебе это не понравилось, если ленты тебя оскорбляют, наплевать мне…
— Думай, что говоришь! — крикнул Пятрас. — Я старше тебя! Какое право ты имеешь так со мной говорить?! Что это — плоды коммунистического воспитания? Ну что ж… ну что ж… будем тогда говорить не как братья, а как враги…
На веранде воцарилось тяжелое, угрожающее молчание. Потом Каролис холодно сказал:
— Если так тебе нравится…
— Да, как враги, — продолжал Пятрас, и его голос задрожал от возмущения. — Ты думаешь, ты и другие вышли из тюрьмы и уже можете говорить что вам угодно… Вы теперь начальники. Вы скоро навяжете всем новый порядок и новые обычаи. Знаю я этот ваш порядок! Сегодня мы видели, как вы уважаете чужое мнение, а завтра мы увидим, насколько вы уважаете чужое имущество и чужую свободу.
— Свободу! — зло улыбнулся Каролис. — Ты еще говоришь о свободе! Разве ты не видел, сколько свободы было в Литве, которой правил ты и тебе подобные, сколько свободы было для тех, кто не восхищался Сметоной! А ваше имущество — оно приобретено чужими по́том и кровью. Нам не нужна такая свобода.
Эляна, съежившись и приложив ладони к вискам, сидела рядом с Юргисом, а тот спокойно покуривал свою трубку.