Он тоже выглядел возбужденным. «Какой бред», — думал, слушая его, страдающий Мирошкин. Собеседник прочел в глазах Андрея Ивановича что-то такое, что заставило его несколько смягчиться:
— Но это все так — на крайний случай. Я думаю, мы сумеем обойтись без такой экологической мобилизации. Начнутся восстановление промышленности, повторная индустриализация, и люди, получившие работу и надежду на будущее для своих детей, не будут требовать, чтобы их еще как-то идеологически развлекали. Так что, может быть, достаточно будет продолжать махать перед ними демократическими трехцветными тряпками.
— Ты сказал: «враги». Значит, репрессии при втором Сталине будут? — Этот вопрос Андрей Иванович задал почти спокойно, волнение в животе вдруг стихло — наверное, ненадолго. «Надо говорить, говорить, не молчать, может быть, совсем полегчает», — решил он.
— Неизбежно, как еще один способ мобилизации населения, — веско произнес Куприянов. — Надо удовлетворить желание людей увидеть на скамье подсудимых прорабов перестройки, политиков и дельцов периода приватизации. При этом осудить их будет несложно по чисто уголовным статьям. Кое-кому можно будет добавить и «политику». Ты, я думаю, со мной согласишься, у большинства россиян не возникнет сомнений в том, что Чубайс и ему подобные — американские шпионы?
— И ты думаешь, эти люди так легко сдадутся?
— Им ничего не остается делать. Как и большевикам-ленинцам после крушения идеи мировой революции, демократам нечего предложить стране. Нынешнее время по развалу экономики и коррупции напоминает мне НЭП. Демократы так же разложились, как и большевики в 20-е. Помнишь, мы изучали письмо Бухарина к другу за границу, написанное после смерти Ленина? Как там: «все полюбили особняки», «жены носят бриллианты» и, главное, — «мы в пустыне и без вождя».
— И тебе будет не жалко этих людей вот так, просто, пустить под нож?
— Смеешься? Ты еще расскажи, как у нас принято говорить, что это все энергичные молодцы, «не усидевшие на печке». Мне тут в одной статье попалось любопытное сравнение. Во время блокады в Ленинграде были такие подлецы, которые за кусок хлеба выменивали у голодающих ценности, картины, вещи. Наверное, они тоже считали, что «не сидят на печке». Вон какие энергичные! Я согласен с автором, нынешние дельцы — такие же гады, как и те — блокадные суки. Так же все отняли у слабых и беззащитных.
— Я с тобой не спорю. Мне славословия в адрес этих… — Мирошкин пару секунд подбирал для этих определение, — отказавшихся от печного тепла, тоже надоели. Но ведь речь не только о них. При пересмотре итогов приватизации — ты ведь об этом говоришь? — пострадает куча людей ни в чем не повинных — клерки, охранники, юристы…
— И бандиты. А еще проститутки и официанты. Ладно, я не буду утрировать. Нет, и этих мне тоже не жаль. У всей этой обслуги — халдеев в широком смысле — какая психология? Крутись, и будешь получать! Так? Так! Но ведь есть еще и сферы некоммерческие — учителя, военные, врачи, ученые. Это мы с тобой, Андрюша! Их, то есть нас, куда девать, по мнению клерков-юристов? Мы обывателю не нужны. Лишние люди. Что же, всех некоммерческих уничтожать, что ли? Нет, клерки-юристы не столь кровожадны. Нас достаточно морить голодом. Обыватель жесток в отношении ученого и врача. Почему же мы должны быть гуманны в отношении обывателя? Мы нужнее нормальному государству! А отсюда следует, что ученый — союзник государства в деле уничтожения обывателя. И нам выбора не оставляют — государство должно уничтожать обывателя, чтобы прокормить ученого. Я тебе больше скажу! Для восстановления страны придется взять под контроль внешнюю торговлю, а всех челноков направить работать на вновь открывающиеся предприятия. Представляешь, какую они продукцию поначалу дадут?! Так, чтобы лучше работали, придется ввести репрессии за брак на производстве. Так тоже было и дало свои результаты. Так что пострадавших будет больше, чем ты думаешь! Надо же кому-то БАМ восстанавливать.
— Сколько же это народу?!
— Ну, и не очень много, с другой стороны! Я тут заинтересовался, сколько сидело при Сталине в лагерях? Оказалось, в тридцать седьмом — всего миллион двести тысяч человек.
— Всего?! — в голосе Мирошкина слышался сарказм.
