Виталий Александрович кивнул по направлению вдоль длинного многоподъездного дома, возле которого они стояли: «Да, квартира мне досталась не новая, кто-то там умер, наследников не оставил, она и отошла государству. Мы с Галей потом ремонт сами делали. Я тогда еще ничего был — всего лишь с палочкой передвигался. Пытался даже удержаться в Академии по вольному найму. Но как на костыль перешел, понял — все, прощай, альма-матер. Ездить стало тяжело — далеко, а там еще и в автобус надо влезть на проспекте Вернадского, а куда мне, если ноги сами по себе, а я сам по себе. В общем, уже решил, что буду дома сидеть. Но тут подвернулся наш ИПЭ — близко от дома. Один мой приятель хорошо знаком с Краснощековым, он меня Егору Андреевичу и сосватал. Галя меня теперь, когда есть занятия, утром отводит на работу, дает с собой «сникерс» — больше я и сам не беру, чтобы желудок не перегружать, а вечером забирает. Пока жить можно. Пока вы меня на кафедре терпите».
Ланин лукаво улыбнулся Андрею Ивановичу, а Мирошкин попытался изобразить на лице ироническое удивление по поводу фразы своего старшего коллеги, дескать, «как же, как же, Виталь Саныч, здоровы вы шутить — «терпите» — как же мы без вас будем, ясно же, что никак не обойдемся». Они остановились у нужного подъезда. Ланин, продолжая улыбаться, смотрел Мирошкину прямо в глаза, и Андрею Ивановичу казалось, что все-то этот человек понимает и про себя, и про него; понимает, что, разговаривая с ним, коллеги по кафедре испытывают чувство брезгливой жалости, как бы наблюдая нечто неприятное, из числа того, что необходимо видеть в общеобразовательных целях, а потому скрывать свои подлинные эмоции, чтобы не выглядеть белой вороной. В глубине души Андрей Иванович считал, что Ланин долго в ИПЭ не протянет, — уж больно быстро он сдавал за последние месяцы. От чая Мирошкин вежливо отказался и, получив от благодарившего его Виталия Александровича заверения, что «дальше уж он как-нибудь сам», откланялся, и удалился в направлении станции метро.
Он успел вбежать в уже закрывающиеся двери поезда и плюхнулся на сиденье. Народу в вагоне было мало. Напротив Андрея Ивановича мирно дремал пьяный, как видно, совершавший за вечер уже не одну поездку по этой ветке метро из конца в конец. По какой-то причине милиционеры, осматривавшие вагоны после конечной остановки, то ли не заметили его, то ли пощадили его сон… Ничего интересного в этом пассажире не было. Гораздо большее внимание Мирошкина привлекли две странного вида девицы, сидешие от пьяного на другом конце сиденья. Андрей Иванович почему-то решил, что они студентки, как и он побывавшие сегодня в Институте права и экономики. Одна из них, с короткой стрижкой под мальчика, была, как ему показалось, то ли постарше, то ли поопытнее. Она не только острижена, но и одета-то была как мужик. Другая, чуть более женственная, почти подросток, с кудельками светлых волос, но также одетая мальчиком, прижималась плечом к своей мужеподобной подруге и млела от счастья. «Как парень с девушкой, — решил Андрей Иванович и тут же сообразил. — Да ведь это…» Как бы в подтверждение его слов девка-«мужик» извлекла из рюкзака бутерброд с колбасой и с трогательной заботой передала его своей соседке. И вроде бы ничего такого в этом жесте не было, но у Андрея Ивановича исчезли последние сомнения. Лесбиянки! Мирошкин начал разглядывать их с каким-то враждебным любопытством. Он впервые видел такого сорта женщин. Нет, конечно, в эротических фильмах, которые учитель регулярно смотрел по телевизору вечерами в компании жены, обязательно присутствовал сюжет про двух пышногрудых красоток, которые, постанывая, вылизывали друг другу интимные части тела, но ему было ясно — эти силиконовые куклы лишь имитируют страсть, вызывая у зрителя вполне определенную реакцию. А эти в метро были настоящими! Мирошкину показалось, что во внешности обеих была какая-то ущербность, некий скрытый изъян. Возможно, странность их отношений наложила на их облик такой отпечаток. Девочки — не девочки, мальчики — не мальчики. Почувствовав к себе его интерес, девушки, как бы демонстрируя Мирошкину готовность отстоять свое трудное однополое счастье, взялись за руки. Андрей Иванович отвел глаза. В конце концов это их личное дело.
