К весне 1904 года его лицо потеряло мальчишескую округлость, голос зазвучал на октаву ниже, взгляд сделался острым, а душевное состояние – менее напряженным. Возможно, Роджер научился смеяться у Деметрии, Лаурадели и Ицзуми – о которых мы еще услышим, – а может, это произошло потому, что работа приносила ему удовольствие. Его движения стали стремительны: по городу он передвигался словно на крыльях; на Рождество отправил матери подборку своих заметок и наконец указал адрес, по которому ему можно ответить. Роджер не извинился перед ней за то, что так долго скрывался, а она не укорила его за это: мать и сын могли общаться мысленно, на расстоянии. Статьи Беате понравились, за деньги она его поблагодарила, но заверила, что больше посылать не нужно. Она дала ему полный отчет о делах в пансионе, особо отметив, сколько сил вложила во все это София. Сообщила так же, что Лили уехала из Коултауна учиться пению в Чикаго. Лили тоже регулярно присылала ей деньги, но, как и он, не сообщала, под каким именем и по какому адресу живет. (Все-таки странные эти Эшли!) Она надеялась, что Роджер скоро навестит их в Коултауне. Его комнату сдавали, но к его приезду приготовят. Беата и словом не упомянула о суровых испытаниях, которые выпали им два с половиной года назад. Письмо к сыну она закончила по-немецки: просьбой прислать фотокарточку.
Оба извели массу бумаги, пока сочиняли свои рождественские послания, и черновики, с выраженными в них чувствами, оказались в мусорной корзине.
Чикагские журналисты дневали и ночевали в немецкой пивной Краусса на Уэллс-стрит, которая располагалась примерно на одном расстоянии от нескольких редакций. Здесь они писали свои заметки, здесь засиживались на неделю-другую, а иногда на месяц, за картами, здесь же сражались за звание самого остроумного рассказчика. Роджер нуждался в общении с ними, но очень скоро ему это наскучило. Польза от этих бесед, с точки зрения информативности и объяснения сути событий, была сомнительна, но они обогащали его словарь. Разговоры велись о выпивке (насколько тяжелым было похмелье после вчерашнего загула), о женщинах (жадные, заносчивые, у Шопенгауэра есть бесподобное эссе на эту тему), о политиках (горгонзолы рулят в муниципалитете, водят народ за нос), о своих редакторах (их выведут на чистую воду, и они слетят), о литературе (Омар Хайям – величайший поэт из когда-либо живших), о философии (у полковника Роберта Г. Ингерсола выдающийся интеллект), о чикагских богачах (залезли в кормушку с руками и ногами), о религии (фарисеи, торгуют опиумом для народа), о венерических болезнях (доктор из Гэри, штат Индиана, творит чудеса). Роджер много вытерпел от них. Первое время они старались не замечать его быстрого профессионального роста, но слишком юный вид, откровенное невежество и безграмотность делали это просто невозможным. Все пришли к выводу, что какая-то таинственная личность (или даже несколько) пишет эти статейки вместо него. К июню 1904 года никаких сомнений, однако, не осталось. Покровительственный тон сменился откровенной неприязнью. Ему дважды пришлось прижать обидчиков к стене и потребовать отказаться от своих слов. Теперь ему была заказана дорога к Крауссу. Но до того, как все это случилось, Роджер завел здесь друга и получил от этого свою выгоду. Патриарх и Нестор всех застолий Томас Гаррисон Спидел (если коротко – Т.Г.) сделал из него своего слушателя, ученика и коврик для вытирания ног.
