– Нет-нет, никого не нужно благодарить: все они состоятельные люди, очень состоятельные, и за исключением двух человек – чикагцы. И любят свой город. Они очень решительно настроены сделать все, что в их силах, чтобы превратить Чикаго в самый лучший, самый цивилизованный, самый гуманный и самый красивый город на земле. Благодаря их усилиям, уже увеличена территория парков, устроены фонтаны и расширены центральные улицы. От них исходят очень большие пожертвования в университеты, больницы, сиротские приюты и центры по реабилитации бывших заключенных. Вы как-то с интересом писали о необходимости озеленять город. По решению комитета в парках были высажены дубы, и приняты меры к тому, чтобы никто не попытался их спилить. – Мистер Биттнер понизил голос, и легкая улыбка тронула его губы (так улыбаются, когда делятся секретом с человеком, который может оценить его значение). – Они мечтают в будущем основать здесь что-то вроде Иерусалима, свободного Иерусалима, или новых Афин… Вы, мистер Фрэзиер, делаете то, что никто, кроме вас, сделать не сможет: с таким сочувствием пишете об иностранных землячествах в городе. Вы восстановили человеческое достоинство пожилых людей в глазах их собственных детей. Вы привлекли внимание ваших читателей к непереносимым явлениям, которые они сами в силах исправить. И все своими средствами. Комитет переживает из-за того, что вы можете уехать из Чикаго, чтобы продолжать свою бесценную деятельность в Нью-Йорке или каком-нибудь другом городе.
Он неторопливо опустил часы и агатовый брелок в карман, и как раз в этот момент дверь редакторского кабинета неожиданно распахнулась, оттуда выскочил старина Хиксон с несколькими желтыми листками и заорал:
– Трент, дьявол тебя побери! Мы не можем печатать эту галиматью! Кому, на хрен, может быть интересно читать про старую клячу, которая таскает конку? Быстро, ноги в руки, и вперед как наскипидаренный за новостями.
Тут редактор увидел, что у Роджера важный посетитель, круто развернулся и вылетел вон, что есть силы грохнув дверью.
Роджер взял ключи.
– Весьма признателен вам, мистер Биттнер, за эти слова и благодарен членам комитета, но я… мне… Мне очень неловко принимать подарки. Извините, мистер Биттнер, но я такой, какой есть.
Он осторожно опустил ключи на стол перед адвокатом, поднялся и с улыбкой протянул ему руку:
– Что же, как вам будет угодно. Я навещу вас в ноябре.
Через два дня под вечер Роджер решил прогуляться по Боуэн-стрит. В окнах на четвертом этаже было темно, но он легко представил себе расположение комнат в квартире, поскольку в такой же квартире на первом этаже свет горел, а окна были распахнуты. Тут у Софии была бы своя комната; мать могла бы приезжать погостить. Он долго смотрел на озеро. Но ему всего девятнадцать, а такие апартаменты предназначены для взрослого, солидного человека. Ему пока не хотелось становиться солидным. Мистер Биттнер повторил свое предложение в ноябре, но опять получил отказ: Эшли не принимают подарков. У Роджера возникло странное ощущение, что за ним наблюдают: кто-то добрый и мудрый, – возможно, таинственные незнакомцы освободили его отца от наручников и снабдили лошадью.
Он попытался вспомнить, что было выгравировано на камне: какие-то слова о стезе… о степи…
Архиепископ Чикагский написал мистеру Фрэзиеру письмо, выразив признательность (разумеется, Тренту) за материал об открытии дома престарелых имени Святого Казимира. Экземпляр статьи «Чепец для Флоренс Найтингейл» он отослал своей сестре, которая заведовала больницей в Тюрингии. Когда Роджер опубликовал очерк о полуночном крестном ходе вокруг церкви, отмечавшей день своего небесного покровителя («Тысяча горящих свечей, тысяча поющих голосов»), архиепископ написал ему еще раз и пригласил на ленч. Роджер предпочитал не принимать приглашений от столь высокопоставленных особ (объясняя это себе тем, что терпеть не может «разговоры из вежливости»), но архиепископ сообщил, что, кроме него, других гостей не будет. И Роджер отправился на ленч. Дверь открыл молодой священник и в изумлении уставился на гостя, с которым часто виделся в больнице.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте, отец Бетц.
Мужчины обменялись рукопожатиями.
– Э… вы здесь по делам больницы?
– Нет. Архиепископ Крюгер пригласил меня на ленч.
– О! Входите… Вы уверены, что договорились на сегодня? Он ждет какого-то человека из газеты.
– Это я.
– Мистер Фрэзиер?
– Да.
Роджер уже привык к подобным ситуациям.
Архиепископа предупредили, что Трент – человек молодой, поэтому он ожидал увидеть мужчину лет сорока, а Роджер ожидал увидеть величественного прелата. Оба удивили друг друга. Архиепископ оказался очень старым и сгорбленным, говорил голосом, который, как Роджер отметил для себя, был похож на пение сверчка, из-за перенесенной операции на горле. Оба были исключительно вежливы и довольны друг другом.
– Вы знакомы с отцом Бетцем? Мне показалось, что вы обменялись приветствиями в дверях, мистер Фрэзиер.
– Да, святой отец. Мы встречались в больнице Саут-Сайд, где я работал санитаром.
– Неужели?
