Джон Эшли был абсолютно прав, когда говорил, что хочет вырастить детей до того, как ему исполнится сорок. Обоим его родителям было по сорок, когда ему исполнилось всего десять, – то есть это был тот самый период, когда они начали смиряться с мыслью, что жизнь полна разочарований и в основе своей бессмысленна; начали ожесточенно цепляться за вторичные проявления жизненного успеха: уважение окружающих и зависть (вполне желательная!) в той мере, в какой их можно было приобрести за деньги, а также добиться осмотрительным поведением, неизменно добрым настроением и демонстрацией морального превосходства, от которого впадаешь в скуку сам и вгоняешь других, но что настолько же важно, как одежда.
Когда наступит черед поговорить о юности Юстейсии Лансинг, у меня еще будет возможность обосновать свое убеждение, что молодые люди буквально выделяют идеализм, словно у них есть для этого особые железы, как у Bombyx mori[48] есть железы, благодаря которым появляется шелковая нить. Для них это насущная потребность, как поесть или напиться, чтобы жизнь была наполнена чудесами, чтобы можно было созерцать героев, а главное – восхищаться! Они должны испытывать восхищение. Мальчик в колонии для несовершеннолетних преступников (третья ходка за кражу с применением насилия) сочится идеализмом, как Bombyx mori – шелком. Пятнадцатилетняя девочка, которую насильно заставили заниматься проституцией, источает идеализм – пусть лишь какое-то время, – как Bombyx mori выпускает из себя шелковую нить. Новичкам жизнь представляется ярко освещенной сценой, на которой они призваны воплотить роли, полные отваги, чести, благородства, мудрости и стремления помочь. Полные надежд и трепета, они чувствуют, что почти готовы соответствовать величайшим требованиям, которые им были предъявлены.
В условиях тончайшей акустики семейной жизни Беата от обоих родителей впитала стремление к совершенству – в проявлении чувства ответственности и соблюдении приличий, что свойственно аристократам, а также в честности и быстром отпоре на угнетение, так свойственных рабочему классу. Добродетели (даже покорность) способствуют проявлению независимости. С возрастом у матери Беаты стали проявляться все недостатки, присущие людям с аристократическими воззрениями на жизнь, а отец, еще в молодом возрасте успевший передать своей любимой дочери добродетели, которыми была богата его семья в течение нескольких поколений, начав стариться (в сорок четыре года), потерял жизненные ориентиры и присмирел. Беата, никак не желавшая жить так, чтобы производить впечатление на окружающих, страшно бесила мать и вызывала недовольство отца, отчего чувствовала себя одинокой и несчастной.
Пока мы совершали этот экскурс в историю, Джон и Беата продолжали сидеть на скамье и наблюдать за игрой солнца на волнах нью-йоркской гавани. Подул легкий бриз. Затрепетали оборки на кружевном воротнике девушки.
– Вам не холодно, Беата?
– Нет. Не холодно, Джон.
Он посмотрел на нее. Улыбнувшись, Беата тоже заглянула ему в глаза, но быстро опустила взгляд, а потом, словно передумав, подняла голову и пристально посмотрела на него. Мы помним, как бабка предупреждала Джона, что нельзя долго смотреть в глаза детям и животным. До этого момента молодые люди обменивались лишь короткими взглядами – голубизна встречалась с голубизной – из-за едва ли не боли, доставлявшей нежности и смущения. В повседневной жизни пристальные взгляды свидетельствуют либо о полном доверии, либо о решительном противостоянии. В детстве все мы играли в «гляделки»: кто кого переглядит, и заканчивалась игра едва ли не истеричным хохотом и взрывом энергии. Про актеров говорят, что они переживают приступ нарастающей паники, когда приходится надолго замирать в одной позе на сцене или перед кинокамерой. У фотографов это называется экспозицией. В любви же это отказ от гордости и отчуждения, сдача позиций.
Джон и Беата смотрели в глаза друг другу, и совершенно неожиданно ими овладела непонятная сила. Эта сила заставила руки молодых людей подняться, губы – прижаться к губам, а потом приказала им встать и двинуться в сторону города.
Он ничего не планировал заранее, а она полностью доверилась ему. Не произнеся ни слова, они дошли до его опустевшего дома, а через два месяца покинули Хобокен и с этого дня на протяжении девятнадцати лет редко разлучались больше, чем на сутки… до тех пор, пока его не отправили в тюрьму.
Как только он получил документ об окончании колледжа, уже вечером следующего дня Беата ушла из дому, пока ее родители развлекали гостей в главной гостиной. Пальто, шляпку и небольшой саквояж она спрятала под черной лестницей заранее, с наступлением сумерек.
Джон и Беата так и не оформили брак официально. Сначала для этого не нашлось времени, а потом не подвернулся удобный случай. Джону повезло найти себе жену настолько же свободную от предрассудков, как и он сам.
