Еще одну страсть фон Дилены передавали из поколения в поколение, хотя до Клотильды она дошла в ослабленной форме. Неотъемлемой частью их существования стала страсть к музыке – музыкальные вечера дома или посещение концертов по меньшей мере два раза в неделю. Ни сама Клотильда, ни Беата не могли похвастаться особым талантом, но даже не догадывались об этом, скорее наоборот. Так, порой дальтоники даже не подозревают, что картина мира, которую они видят, кардинально отличается от той, что видят другие. Мать и дочь могли пустить слезу под медленную музыку, узнавали яркие темы и наслаждались их повтором. Отличный слух был у отца Беаты. Долгое время здесь, в Хобокене, он возглавлял лучшее (из четырех) певческое общество «Saengervereine» – до тех пор пока мог мириться с банальностью его репертуара. В конце концов, ему надоело слушать, как сорок тучных мужчин воспевают радости охоты и умоляют пролетавшую мимо птичку передать любимой женщине, что их сердце разбито. Часто он отвозил домашних в Нью-Йорк в оперу, где, не стесняясь, рыдал под звуки творений Вагнера. Его жене очень нравилось бывать в театре, хотя тому, что происходило на сцене, она мало уделяла внимания. Клотильда была хороша собой, знала это и считала своим долгом выставлять себя напоказ и тем самым оказывать честь всем, кто в течение четырех-пяти часов мог наблюдать за ней.
Фридрих Келлерман был глубоко привязан ко всем детям, а к Беате в особенности, но жена строго следила за проявлением родительских чувств и быстро пресекала любое проявление нежности, чтобы не делать мальчиков женоподобными, а девочек – вульгарными. Перед началом трапезы дети стояли за своими стульями до тех пор, пока не усядутся родители; перед тем как отправиться в постель, целовали руки отцу и матери. В глубине души Клотильда Келлерман не жаловала представительниц своего пола и считала, что Бог посылает в мир девочек лишь для продолжения рода человеческого, и самое большее, что можно сделать для них, – это приучить держать спину прямой, по-королевски нести себя, а также снабдить необходимыми бытовыми навыками, чтобы выдать замуж. Не стоит забывать однако, что Клотильда приобрела некоторые аристократические добродетели как реальные, так и воображаемые: никогда в присутствии детей ни о ком не говорила дурно. (У нее имелись другие способы для выражения неодобрения.) Несмотря на то что ей ничего не стоило грохнуть тарелкой об пол, она редко повышала голос и не позволяла этого детям. Клотильда не раз давала понять, что во всем придерживается собственного мнения и резко прекращала все дискуссии на тему, кто из ее друзей и знакомых богаче, кто беднее. Если бы однажды ее муж пришел домой и объявил, что стал банкротом, она не произнесла бы ни слова осуждения, а просто переселилась бы в трущобы и попыталась облагородить манеры тех, кто там живет.
Беата была примерной ученицей, хотя ее не интересовала учеба ради учебы (как и других представителей обоих семейств играла на рояле и отлично готовила (как Дилены), полностью отдавалась решению задач, которые возникали перед ней (наследие Келлерманов), совершенно не уделяла внимания своей внешности – возможно потому, что считала своих старших сестер намного красивее. Молодые люди демонстрировали ей свое равнодушие, у нее не было никаких привязанностей: даже пса или кошки. С величайшей осторожностью она пыталась показать отцу, что любит его, и получить хоть какой-нибудь ответ, однако это был глас вопиющего в пустыне: Фридрих Келлерман не откликнулся. Однажды он предложил жене отправить Беату учиться в один из женских колледжей, но та возмутилась: «Чушь! Не понимаю, откуда ты набрался таких идей, Фридрих! Тебе известно, в чем там ходят девицы? В брюках блумерсах!»
Из замкнутой Беата постепенно превращалась в бесчувственную.
Нельзя сказать, что Эшли появился вовремя, чтобы спасти ее. Она могла бы продержаться еще год или два, перед тем как окончательно превратиться в каменную глыбу, а может, он уже опоздал на год или два. Не будем шутить с подобными допущениями: пережитый голод одних уродует, а других, напротив, делает сильнее.
Почему Беата оказалась чужой в собственной семье? Да потому что родители воспитывали ее, исходя из своих лучших принципов и побуждений, но не распознали их в ней, когда увидели, какой она стала. Родители стареют. То, что называется их творческими способностями (а именно: способность выстроить дом, вырастить детей), теряет остроту. В суете жизни родители лишаются своего красочного «оперения». Семейная жизнь похожа на зал с роскошной акустикой. Подрастающие дети не только слышат родителей (и в большинстве случаев игнорируют), но и распознают их намерения и то, что стоит за словами, а кроме того, начинают понимать, что именно родители любят по-настоящему, а что по-настоящему презирают.
