Эшли понял: помолиться. Он пришел к ним из мира больших людей, богатых, привыкших к цивилизации, умевших читать и писать, а значит, их любит Бог и наделяет особой силой. Эшли был совсем не уверен, что сумеет правильно перекреститься. После семнадцати лет посещения коултаунской церкви его просто трясло от всего, что было с ней связано, а больше всего он ненавидел необходимость молиться вслух. Как-то раз он признался Беате, но так, чтобы не услышали дети: «Молиться надо на китайском».
Подумав, Джон начал читать наизусть Геттисбергское послание Авраама Линкольна: сначала полушепотом, потом громче, в полный голос. Анна упала на колени, а он перешел к Шекспиру и начал читать отрывок, который чудесно звучал в исполнении Лили, но забыл продолжение и вслух обратился к своим детям: Роджеру и Софии:
– Я надеюсь, что вы позаботитесь о своей маме. Мы сейчас не можем понять, что с нами произошло. Давайте будем жить так, словно во всем этом был какой-то смысл, словно мы верим в это. Забудьте обо мне. Выкиньте меня из своей памяти и живите. Живите! Аминь! Аминь!
Когда вернулся к себе, на него вдруг навалилась оглушительная слабость, он едва передвигал ноги. Едва закрыв за собой дверь, Джон потерял сознание и рухнул на пол, ударившись головой об угол камина. Часа через четыре он пришел в себя и обнаружил, что волосы от засохшей крови превратились в корку.
По традиции несколько раз в месяц в доме доктора Маккензи устраивались чаепития для ближайшего окружения. Эшли надеялся, что ему удастся поговорить с управляющим об особенностях добычи меди, но хозяин дома быстро дал понять, что с концом рабочего дня выбрасывает из головы все мысли о службе. По молчаливому уговору они не обсуждали своих коллег и избегали говорить о делах. Стены в домике занимали полки с книгами, и больше ничего не оставалось, кроме как говорить на темы, обозначенные на корешках: о религии Древнего мира и стран Востока. Эшли готов был слушать и даже ждал с нетерпением рассуждений хозяина на этот счет, но вскоре понял, что не получит от этого ни пользы, ни удовольствия. Доктор Маккензи относился к любой человеческой деятельности – кроме горного дела! – иронично и равнодушно. Эшли не принимал и не понимал иронию, и уже тем более не был готов к тому, чтобы бесстрастно обсуждать верования, в которых миллионы и миллионы людей находили себе утешение или, напротив, страдания. Ему становилось не по себе от разговоров о человеческих жертвоприношениях: о девочках, которых приносили в жертву в Карфагене, о детях, которых зажаривали перед Баалом[27], о вдовах, которых сжигали на погребальных кострах их мужей, – и все это с улыбкой, высокомерной и пренебрежительной. Эшли хотел понять, почему такое происходило, даже не мог избежать мыслей о том, как бы сам повел себя в тех обстоятельствах. И тут было не до улыбок. Во время их бесед еще одна тема вызывала беспокойство. При каждой встрече доктор Маккензи с упорством, которое больше напоминало некую систему, задавал ему вопросы, которые, как они оба понимали, выходили за рамки дозволенного. Так сложилось, что оказавшиеся вдали от родных мест порой сами что-то рассказывают о своей прошлой жизни, но выспрашивать об этом не принято. Доктор Маккензи нарушил это правило: «Позвольте поинтересоваться, мистер Толланд: вы были женаты?» Или: «А из каких именно мест в Канаде ваши родители?» Эшли отвечал уклончиво и возвращал разговор к древним религиям.
Из этих бесед он узнал, что в Египте десять тысяч лет каждый житель страстно верил, что после смерти может стать богом Озирисом, если его заслуги будут достаточно велики. Да-да, душа «Маккензи-Озириса» или «Толланда-Озириса» отправится в лодке вниз по Нилу в зал правосудия. Там, если по дороге избежит пасти крокодила и ускользнет от шакала, ее взвесят. Как зачарованный Джон слушал об ужасной исповеди отрицания, когда душа покойного должна была обратиться к каждому из сорока двух богов и покаяться во всех смертных грехах, за которые те несли ответственность. («Я не отводил воду от основного русла, где ей надлежало течь», «Я не допустил…»). Узнал он и о том, что приверженцы буддизма всегда верили и верят сейчас, что у них несколько жизней и что, если заслужили, в конце концов, родятся Бодисатвой, одним из воплощений Будды. Эти воззрения и картины, связанные с ними, Эшли не считал странными: как ему казалось, временами он уже готов был поверить в это, – а странным казалось другое – то, как доктор Маккензи рассказывал об этом. Вопрос за вопросом рождались у него в голове, но он не стал выкладывать их хозяину дома. Джон слушал, кое-какие книги брал с собой и время от времени принимался читать, но понял, что они не стоят затраченных на чтение усилий, тем более что книгочеем он не был. Вот Беата – та любила читать.
В один из вечеров он все же решился спросить.
– Доктор Маккензи, вот вы назвали древних греков великой нацией. Тогда зачем им было нужно многобожие?
