Несколько серьезных книг, которые он все-таки пролистал, показались ему многословными, нудными, отвлеченными, как речи политиков и проповеди. Он не нуждался в посторонней помощи – это тоже была фамильная черта всех Эшли. Позже мы увидим, как его отец «сочинил» свой брак и отцовские обязанности. Роджер хотел сочинить объяснение человеческому бытию, а также некие правила, в соответствии с которыми люди смогли бы разумно жить бок о бок, – стать первым философом, первым архитектором нового общества. Независимость мышления (большинство людей с пеной у рта доказывают, что обладают таким свойством) проявляет себя постоянно. Роджер уже приблизился к своей величайшей цели. Голова у него пухла от мыслей, и ему пришлось начать записывать их. Пока работал в гостинице, он насобирал много выброшенной бумаги и потом долгими ночами записывал на обложках старых гроссбухов, обратной стороне счетов, рекламных объявлений и календарей все, о чем думал! У него никогда не было друзей-ровесников за исключением Порки, но тот говорил еще меньше, чем он. Ему никогда не приходилось, в отличие от других молодых людей, ниспровергать и вновь созидать Бога, общество и мораль в спорах, а теперь он выстраивал объяснения природы вещей; выводил законы этики из космического порядка; писал конституцию идеального государства.
Его лихорадочная тяга к писательству закончилась так же резко, как началась. В один прекрасный день целую охапку исписанных клочков бумаги он отнес к мусоросжигательной печи. Роджер зашел в тупик, но не из-за разочарования и упадка духа, а в результате внутреннего озарения: ему вдруг стало понятно, что он ничего не знает и что плохо готов к учебе, но учиться все равно возможно. Он созрел для серьезного чтения. Мы еще увидим, какими окольными путями он пришел к нему.
После трех месяцев жизни в больнице Роджер вернулся гостиницу «Карр-Бингхем», на этот раз дневным клерком. Во-первых, ему нужно было заработать побольше денег, а во-вторых, у него сложилось вполне определенное мнение о медицине. Она представлялась ему непрерывной очередью – от начала и до скончания времен – пациентов, стоявших под дверями больницы. Ни одна койка не пустовала дольше трех часов. На его взгляд, медицина занималась тем, что ставила подпорки и крепи, накладывала очередные заплаты на корпус латаного-перелатаного, но уже не поддающегося восстановлению судна. Он был провинциальным пареньком, который даже не представлял, что у медицины на этот счет имелось собственное мнение.
Вернувшись на работу в гостиницу, Роджер близко сошелся с группкой газетных репортеров, которые занимали несколько комнатенок в одном с ним коридоре на последнем этаже. Уже давно этот коридор совсем не походил на гостиничный. Большинство дверей было выбито в припадках ярости или во время дружеских потасовок, и их сняли вообще. Дирекция благоразумно заменила стулья скамейками или упаковочными ящиками, и одиноких мужчин это вполне устраивало.
