Что ж так больно-то… Нет, нет, это даже не боль – хуже. Какое-то ноющее, сосущее состояние, высасывающее из тебя силы, желания… Я уже знаю: безполезно* пытаться пересилить, справиться с этим какой-то моторикой, крупной или мелкой. Чем-то занять себя, скажем, в домашней мастерской – пила, рубанок, молоток… Я много чего умею и люблю делать руками, но в такие моменты всё валится из рук. Валится, бьёт по рукам, ранит, а ты, чертыхаясь, поднимаешь, силишься сосредоточиться, принимаешься пилить, резать, стучать. Вот когда попытка – пытка! Руки – будто не мои, руки-крюки. Голова – точно не моя, вот будто ватой черепушка набита, да не чистой, медицинской, а какой-то серой, мусорной – сырцом, что ли; соринки щекочут, и такой тонкий-претонкий зуд идёт – мозги чешутся! И ведь не почешешь!
Способ справиться – один: переждать, перетерпеть. Старый, испытанный лекарь – день да ночь, сутки прочь. И старые, испытанные друзья – книги. И вот когда облепляет меня ватной волной, заваливаюсь я в сделанную своими руками кровать, и ухожу в мир, который люблю и ценю не меньше реального – мир, сотканный из жизни, фантазии и вдохновения кудесников Слова. Без этого я бы просто пропал. Но иногда и книги не спасают – тогда остаётся просто впасть в дрёму…. Обычно хватает двух-трёх часов дремотной лёжки, чтобы прийти в себя, восстановиться.
Лишь однажды со мной длилось такое две недели – после получения последнего отказа, из «кавырнадцатого» издательства опубликовать мой первый роман. И вот тогда я познал, что такое настоящая, глубокая депрессия… В то время я работал сутки через трое, в охране, куда ушёл с инженерной должности, чтобы писать роман. И я его написал! Разослал сразу в пять издательств. Потом, по мере возвращения рукописей с отказами, тут же снаряжал по другому адресу… Ну а последний «отлуп» будто вышиб из меня весь воздух – я обмяк сдутым резиновым шариком и пролежал, совершенно смятый, раздавленный, две недели в наглухо зашторенной комнате. Лежал сутками, поднимаясь только по физиологическим надобностям, да на дежурство, которое отбывал «на автомате». Залечь на дно – так я впоследствии классифицировал своё тогдашнее выпадение из активной жизни.
Так что успех моего второго романа, да ещё сразу в двух издательствах, явился для меня настоящим Событием, спасением. Подтверждением, что я – не графоман. Что не зря бумагу марал. Что не зря жизнь тратил. Всё – было не зря! А быстрая карьера и успех в газетном мире только укрепили мою уверенность в себе. Она окрепла настолько, что когда такая ясная перспектива издания романа всё же лопнула под натиском новых времён (наступили 90-е), я пережил это неожиданно легко. «А и шут с ним!», – махнул рукой и отправился на очередное эпохальное интервью.
Страна летела куда-то сломя голову, и вместе с ней летел я. Летел, как многие, налегке – нулей на купюрах становилось всё больше, но весили они всё меньше. Вот уже статус миллионера огребли самые широкие российские массы, но счастливее от того не стали. На глазах у всех лопался миф, что чем больше у тебя денег – тем ты богаче. Язык на это отреагировал моментально: слово «рубль» употреблялось только с эпитетом «деревянный», а «деньги» вообще отъехали куда-то на периферию общественного словопользования – на ценниках красовалось почти матерное «у.е.», везде и всюду звучало «доллары», «баксы», «бобосы», «зелень», «грины», «зелёные американские рубли». Болотный цвет сделался настолько любимым, что им помазали даже чубайсовские ваучеры. Вот было времечко, прости Господи…
Деньги, деньги… Что ж это за зверь такой? Почему так крепка его хватка на горле нашей жизни? В моей обширной библиотеке имелись, конечно же, книги и на эту тему. Открываю одну, и сразу же натыкаюсь на факт, доселе неведомый мне. Вот, извольте:
