Любопытно, право. Забавно было бы рассказать о сём историческом факте советскому солдату срочной службы, ежемесячное жалованье которого в моё время составляло аж 3 рубля 80 копеек. Хотя если перевести это на соль, которая в СССР стоила сущие копейки, то… Нет уж, лучше деньгами, товарищ военный интендант!
Я окинул взглядом невысокую стопку «денежных» книг, извлечённых с полки, достал из ящика стола мягкую фланелевую тряпку, тщательно протёр каждый том. Ну что ж, пожалуй, дождались они своего часа – нет, ну должен же быть какой-то секрет, почему у одних денег много, а у других… То не хватает, то вообще нет. Ну или скоро не будет. Займусь-ка я в параллель своим поискам работы исследованием сего занимательного и, не побоюсь этого слова, животрепещущего вопроса. Чем же ещё заняться прожжёному журналюге, если не тем, что так живо трепещет в его воспалённом мозгу?!
Прошла неделя. Я сидел за своим домашним письменным столом и сердито себе выговаривал. Ну какого, спрашивается, лешего ты зациклился на поиске именно работы? Ну не хотят тебя! Работа, парень, – тебя не хочет! И твоё блестящее, всё в профессиональных наградных бляхах, резюме, разосланное уже в пару десятков адресов, тоже не срабатывает. Оно, видно, сродни увешанному орденами да медалями мундиру ветерана – глаз радует, но к сотрудничеству не побуждает. Три категорических отказа, десять – «Ждите, сообщим!», в остальных случаях – ледяное молчание. Ну и, может, харэ навяливать себя? Тебе же, тупице, ясно, без обиняков диагноз поставили: стар ты для наёмного топ-манагера. Устарел! Не нужен ты никому. И твоя семья, твои дети – тоже. Кому какое дело, чем ты их кормить будешь. Себя, кстати, тоже… И что теперь – переводить домочадцев на питание солнечной праной? Которая бесплатно разлита в воздухе, но вот вдохнуть, всосать, впитать её – это извините. Это – мы не умеем. Разучились. Научи, Боженька, по-новой! А как бы было хорошо, ну просто замечательно…
Я вздохнул. И припомнил, что вообще-то поначалу обзавёлся пишущей машинкой «Москва», но уж больно коряво она печатала, с каким-то не молоточковым, а – МОЛОТковым боем, причём прикладываться к клавишам надо было основательно, крепко. Нет, вопреки названию, на столичную штучку она совсем не походила, была какая-то нелепая, кое-как придуманная, кое-как свинченная… Кто имел с ней дело, тот не осудит меня за то, что при первой же возможности я ей изменил. С Любавой. Вспоминаю именно так, без кавычек, как о близкой подруге и соратнице.
О, милая-милая моя Любава! Я относился к ней, почти как к живому существу. Ладная, симпатичная, в сравнении с высокой и угловатой москвичкой – более компактная, с округлыми эргономическими формами. И печатала вполне, вполне прилично. Сколько счастливых дней и вечеров (ночью, к великой моей досаде, шуметь было нельзя) провели мы вместе! Сколько текстов она родила мне! И сколько удовлетворения и даже радости выпало на мою судьбину именно с Любавой! Поэтому, даже сейчас, когда вдруг припомнилось всё по прошествии стольких лет, мне стало неловко, даже стыдно. Я ведь, подлец, идя по жизни с Любавой, мечтал всё это время о другой, особе знаменитой и любимой всеми советскими писателями и журналистами той поры – бело-красной югославской красавице.
Невысокого росточка, по-настоящему компактная, с удивительно пропорциональной, да что там – просто о-фи-ги-тельной фигурой! А походка! Как легко и мягко летали её литерные ножки! И с каким восхитительным поцелуйным чмоком впечатывали они в бумагу свои стильные буковки! Песня! Сказка!.. Никак не вспомню имя красавицы… А ведь сох, истомился весь желанием владеть!..Так, в интернете значится:
