Но если она не понимает, как хорошо, когда у тебя есть собака, то Шерстистый будет только моим. И я думала, где мы с ним станем жить. Вот тогда у меня было такое чувство, как будто что-то сжимает горло, и во рту от этого возникает странный вкус. Потом уже я поняла – он появляется, когда не знаешь, что тебе делать. Но ничего не делать тоже нельзя.
В углу школьного двора, за кустами, есть полуразрушенная теплица. Когда я была маленькая, мы любили там бегать между длинных полок-стеллажей.
Мама говорила, когда она сама училась, их приводили что-то сажать на этих стеллажах, и там всюду была насыпана земля. Они всем классом стояли, выстроившись в ряд, и что-то делали, толкая локтями друг друга. А в конце теплицы есть комната, в ней вроде бы жила учительница, родом не отсюда, которой больше негде было жить. Если заглянуть в окно, то видно было заправленную какой-то кисеёй кровать – она и сейчас там, только без матраса, и мы с Юркой и Славиком иногда после уроков залезали в разбитое окно и прыгали на пружинной сетке.
Я думала, что если заслонить окно старыми стендами, которые стоят вдоль другой стены, то ко мне внутрь никто не влезет, и тогда у нас будет с Шерстистым свой дом. С утра я буду отправляться в школу – хорошо, что я не переодела школьной формы и ранец дома не оставила. Правда, учебники у меня с собой не все. Но мы с Юркой, соседом, сможем заниматься по одному. Юрка согласится. И Нина Владимировна, может, ничего и не заметит.
Так думала я, сидя на скамейке, на краю стадиона. Шерстистый жался к моим ногам. Ему было холодно, как и мне. И когда я уже собралась встать и идти к тому окну в теплице, я увидела, что через стадион ко мне бежит мама. И бежит очень неуклюже, вскидывая ноги, а живот у неё сильно торчит вперёд. Как будто живот тянет её за собой, а она за ним еле поспевает. Она, видно, торопилась и надела куртку, которая уже не застёгивалась на ней. И теперь полы куртки как хотели болтались на ветру.
Мама опустилась рядом и обхватила меня обеими руками. Шерстистый крутился у наших ног. На маме были белые спортивные штаны, сильно обтягивавшие и ноги, и живот. Штаны стали тёмными внизу, потому что Шерстистый был совсем грязный. Мы поднялись, когда стало холодно сидеть. По дорожке вдоль стадиона то и дело проходили какие-то люди. Я думала: как хорошо, что мы никого из них не знаем, а они не знают нас. И что среди них, наверно, нет школьных учителей, потому что уроки давно закончились и все разошлись по домам. Но один человек – старенький, с палочкой – оказался всё-таки учителем. Он окликнул маму:
– Таня Артюхина? Собственной персоной?
Мама-то шла не глядя вокруг, вот и не заметила его. А я, если бы знала, что он вздумает с нами заговорить, конечно, задержала бы её возле угла школы, пока он не пройдёт. Или, наоборот, взяла бы за руку, и мы бы с ней рванули под школьными окнами бегом. Никто бы не успел нас толком разглядеть, тем более не стал бы с нами заговаривать. Нам-то как будто охота было с кем-то говорить! Тем более, в этом старике всё выглядело правильным – и его палочка, и то, как он чинно, аккуратно шёл – нисколько не забрызгал свою одежду в такой мокрый день. Правда-правда, на нём было длинное серое пальто и чёрные брюки с наглаженными стрелками. И чистые ботинки! Сразу понятно было, что у такого человека всё в порядке. А у меня всё было неправильно, если отец сегодня меня чуть не ударил, а моя мама идёт рядом со мной в грязных штанах и в куртке, которая не застёгивается на животе, и громко дышит. По одному её дыханию можно понять, что у нас не всё в порядке – и не надо нас трогать!
Но этот учитель как будто ничего не понял. По нему сразу было видно, что на него никто никогда не кричит. И он даже не знает, как это – когда на тебя кричат. Поэтому он принялся весело расспрашивать маму, где она училась после школы, где сейчас работает и как идёт у неё взрослая жизнь.
Было противно смотреть, как мама в ответ старалась улыбаться и говорила: «Всё хорошо у меня, Яков Павлович… Я закончила университет, работаю, у меня семья… Толик Самуков, он учился с нами, в параллельном классе. Я была в „Бэ“, а он в „Вэ“. А это, – мама кивала на меня, – это моя старшая, Валюша. Она сейчас в нашей же школе…»
И сама я улыбалась изо всех сил, чтоб показать, что у нас всё хорошо. И Шерстистый нюхал у него ботинки и вовсю махал хвостом. А после и вообще начал царапать его блестящий, начищенный ботинок. И тогда учитель наконец-то посмотрел вниз. Увидел Шерстистого и пятна внизу на маминых штанах.
И на его брюках тоже были теперь следы, только на чёрном они получились светло-серыми. И ботинки были порядочно заляпаны…
Учитель натянуто улыбнулся и спросил:
– Ваша собачка?
И я, забыв улыбнуться в ответ, рявкнула:
– Моя! – так, что мама вздрогнула, и взгляд у неё стал совсем жалобным, а у Якова Павловича отразилось в лице недоумение.
