И не замечала, что у неё сползла косынка и она в задумчивости чешет свою круглую голову. А потом вдруг её голос резко изменился. Только что плачущим был – а стал звонким и весёлым. И мама этим весёлым голосом сказала:
«Знаете, как мы сделаем? Если я столько вам должна, то подавайте на меня в суд. Конечно, по закону образование у нас бесплатное, но вдруг суд посчитает, что я и вправду вам должна! Ещё и с процентами… Вот тогда я вам точно заплачу!»
Надькина мама, видно, растерялась. А моя мама уже совсем радостно говорила ей:
«А если я узнаю, что вы подходили в школе к моему ребёнку, тогда уже я буду обращаться в суд! Есть уголовная статья! Вальку мою вы чтоб за три километра обходили!»
Мама потом рассказывала нам всем, как напугала маму Надьки. И всё смеялась: «Как же я раньше-то не догадалась? Если с тебя без конца требуют деньги, деньги – надо сказать: а вы с меня спросите через суд!»
Мама тогда пообещала мне, что Надькина мама ко мне больше никогда не подойдёт. И она в самом деле, если приходила в школу, всегда держалась поодаль от меня и только глядела не по-доброму. С других-то наших она что-то собирала, а с меня – больше нет.
И я, конечно, не ждала, что она когда-нибудь снова станет поджидать именно меня перед уроками.
Я понимала, что сейчас надо позвонить маме! Надькину маму пришло время снова напугать. Тогда она отстанет от меня ещё года на два. И деньги начнёт требовать опять уже в десятом.
Но под её взглядом я, будто под гипнозом, полезла в свой рюкзак и долго там под пуховиком искала деньги. А они, правда, всё не находились.
Мама Надьки торопила меня и говорила:
– Из-за таких, как ты и твоя мама, я опаздываю на работу. Ну, почему я должна караулить тебя здесь?
Не караулила бы.
Мне теперь на планшет копить надо было заново. А люди, которых я зазывала в «Пещеру ужасов», конечно, думали, что я там уже всё видела и мне ну просто с ума сойти до чего понравилось, иначе почему я уговариваю их тоже посмотреть?
Из школы удирать было не так просто. Пуховик на все уроки надо было брать с собой, потому что мне бы его так просто из раздевалки не отдали. И я его прятала в рюкзак. От этого рюкзак становился толстым, и если в нём надо было что-нибудь найти – учебник, или ручку, или деньги для чьей-то мамочки, – то из него само собой всё вылезало.
В четверг я раздавала в последний раз рекламки из «Пещеры ужасов» и обещала всем: «Ваша кровь заледенеет!» А сама чувствовала, что моя бы кровь уже заледенела – но хорошо, что прохожих в это время много и ко всем можно подбегать. А это – движение! И руки можно менять. Пока берёшь рекламки в одну руку, другую сжимаешь в варежке в кулак, и пальцы у тебя сами друг друга греют. А когда отогреются, меняешь руки. Поэтому мне было не очень холодно.
Я думала, что скоро побегу к Максиму за деньгами, а ещё думала про Ёжика в тумане, где он сейчас, нашлось ли место, где он мог спрятаться от холода. Собак в этот день на остановке не было. И мне вдруг пришло в голову, что Ёжика могли увезти собачники. От этой мысли сделалось противно во рту и захотелось оставить все бумажки «Пещеры ужасов» и побежать куда-нибудь искать его. Но только я не представляла, куда бежать. И думала, откуда собаки берутся у нас на остановке. Мне представлялось подвальное окно в пятиэтажке вроде нашей. Только у нас окна заварены. Но, может, Ежик нашёл, где скрыться от мороза и от собачников?
А про свою школу я в тот раз почти не думала. Что про неё думать, если мне удалось удрать? Наши-то ещё занимаются. Химия сейчас, шестым уроком. Яков Павлович ведёт, наверное. Он пришёл к нам в понедельник с утра. Оказалось, наша химичка заболела.
И он оглядел класс так, точно мы все обожаем химию. И сейчас нам предстоит вместе устроить что-то весёлое и радостное.
Он сразу же узнал в классе меня.
И вызвал к доске.
Стал диктовать:
– Вода, поваренная соль, соляная кислота, сернокислый кальций, водород…
Меня всегда злят эти названия, и я не понимаю, для чего я должна учить, как записать их какими-то значками?! Я путалась в этих значках и думала, что он же меня знает, он знает мою маму и он забрал к себе моего Шерстистого. Мог же он совсем меня не спрашивать, тем более самую первую в классе! А теперь он поставит мне «пару». И самым огорчительным для меня была даже не сама «пара», которая появится в журнале, а то, что её выводят там при всех, качая головой так, чтобы с последних парт все видели – ой, как не хочется, мол, ставить тебе двойку!
Вроде как мамочке Надьки Фроловой не хочется с утра собирать деньги.
– Мне так не хочется, – сказал Яков Павлович, – так сильно не хочется ставить тебе «три»!
И я чуть не ойкнула: «Три»?!
«Три»-то, конечно, пускай ставит! Я что, в отличники по химии стремлюсь? У нас никто по ней хорошо и не учится. Разве что Надька Фролова – с неё дома требуют хорошие оценки по всем предметам.
