– М-м-м… Мне нужна собака, – медленно сказал он, точно прощупывая почву своей палочкой, прежде чем сделать аккуратный шаг. Так, чтобы не забрызгаться. – Вы не уступите мне свою собаку? – Он глянул на меня. – Я обещаю её холить и лелеять.
И я не сразу сообразила, что такое «холить и лелеять». А когда поняла, до меня всё равно не доходило: учитель что, хочет забрать Шерстистого к себе домой? То-то Шерстистый прыгает перед ним и брюки ему вымазал чуть ли не до самого пальто.
– Его уже как-нибудь зовут? – спрашивал учитель.
И мама толкнула меня в плечо:
– Как его зовут?
– Шерстистый, – сказала я и только теперь глянула на маму.
Она мелко-мелко кивала головой, как будто голова у неё была на пружинке. Я думаю, она замёрзла тогда. Куртка же не застёгивалась на ней.
Я раньше не замечала Якова Павловича в школе. Это потому, что он работает на третьем этаже, у старшеклассников. Но теперь он сам стал замечать меня. Однажды нас вели в столовую, а он ходил с повязкой дежурного по коридору, стучал палочкой. А Юрка и Славик гоняли как раз вдоль нашего чинно движущегося строя, толкались и перебегали коридор перед парами. Славик прятался от Юрки за девчонками. Катька морщилась и говорила: «Правда же, дураки?», а мне очень хотелось с ними бегать и жалко было, что я девочка.
Надька Фролова, по обыкновению, держалась позади нас. Я слышала, как она согласно с Катькой хмыкает: да, мол, дураки, над ними, такими, – только смеяться можно. И усмехалась у меня над ухом не по-настоящему. А я шла с Катькой под руку и боялась, что она догадается, о чём я думаю, и станет меня как-нибудь дразнить.
Тут передние пары двинулись быстрее, и Катька с силой дёрнула меня за руку вперёд. Я налетела на перебегавшего мне дорогу Юрку, так что он заорал. Яков Павлович вытащил его за руку из строя, укоризненно сказал:
– Ну-ну… – А мне кивнул: – Что же не интересуешься, как там Шерстистый? А он, между прочим, вырос вот досюда! – и провёл рукой у себя перед коленями. – Он привет тебе просил передавать!
И все спрашивали тогда, кто это – Шерстистый. А я и рада была, что он вырос, и пыталась представить, каким он стал теперь. Раньше-то у него и ног не видно было, шерсть волочилась по земле. А теперь он, может быть, стал длинноногим? Ведь так бывает, что круглобокие колобкастые щенки вырастают в тонконогих стремительных собак, похожих на оленей…
Интересно, он узнал бы меня или нет? Мы же с ним только один день вместе провели… Нет, даже полдня. А потом он сразу оставил меня, переметнулся к аккуратному, щеголеватому пожилому человеку, который сказал: «Мне нужна собака».
А я-то думала, мы всегда будем с Шерстистым вместе.
Тут мне вспомнилось, как я хотела поселиться в теплице вместе с ним и как у мамы мелко тряслась голова, когда она говорила с этим своим учителем. И как напоследок пролепетала совершенно униженное: «Спасибо вам». И как мы с ней шли домой, а отец, увидев нас, только и спросил: «Нагулялись?»
Я испугалась, что учитель заговорит о том, как он нас встретил, – и тогда в школе узнают про моего отца, про маму и Шерстистого. Поэтому я рванулась от Катьки вперёд, нарушив строй и наступив кому-то на ногу. И даже не разглядела кому. Меня толкнули в спину, но это уже было всё равно – я проскочила впереди всех в столовую.
Мне совсем не хотелось помнить про тот день в школьном дворе, ещё в третьем классе, и я забыла его весь, с утра до вечера. И про Шерстистого я тоже забыла, а если он случайно вспоминался мне, я быстро говорила себе: «Он же не мой! Зачем я должна помнить его?» Иногда, правда, само собой начинало думаться, каким он всё же стал – вытянулся или остался коротышкой, может, у него и сейчас ног не видать и он так и носится по земле, будто комок шерсти, но только теперь он стал большим комком, толстым – целым тюком!
А потом однажды, кажется в шестом, мы с Катькой бродили среди старых домов за школой. Да, точно – в шестом классе. Мы к тому времени уже переселились от отца, и мама лечилась уже в больнице. Игорь ещё ходил вместе с Коськой в детский сад, и забирать их мне надо было только через два часа. Надо было дождаться, чтоб они поужинали. Вот мы с Катькой и наматывали круги по окрестностям. Она рассказывала мне разное кино, которое смотрела. Сперва одно кино, потом другое и потом какое-то ещё. И я не могла запомнить, кого как звали из героев и кто из них был в одном фильме, кто – уже в другом.
Я знала, что плохо слушаю её. Мне было страшно, что она это заметит. И тогда она обидится на меня и уйдёт домой, и я буду бродить по старому кварталу одна.
Но Катька всё продолжала идти рядом и говорить – ей было интересно рассказывать кино. И я очень старалась хоть немного слушать.
Мы шли мимо чьего-то палисадника. И вдруг оттуда выскочила собака и бросилась ко мне. И сразу сбила с ног – я так и села на тротуаре, а она прыгает мне на грудь и куртку пачкает. И дышит громко, пыхтит. Катька орёт рядом: «Ой, мама, помогите!»
