Я думала, что Надьке так и надо, что у неё такая мамочка. Не знаю почему, но так и надо. Как же они со своей мамочкой похожи! И обе всё время думают, что они что-нибудь должны. Вроде как Надька говорила, что должна напоминать Катьке, чтоб та дружила с ней. А Катька всё равно не дружит.
Я думала: «Им так и надо, что они такие противные».
И Яков Павлович показался мне противным тоже. Так уж он улыбался, глядя на меня, точно вот-вот заплачет. Точно по мне и остаётся только плакать.
– Твоя мама, – говорит, – Танечка Артюхина, всегда хорошо училась по моему предмету. И мне жалко ставить тебе «три». Давай ты к следующему уроку как следует всё выучишь и я тебя опять спрошу?
Не было печали.
Следующая химия – в четверг, шестым уроком. И я не знала, готовиться к ней или не готовиться. Конечно, если бы мне не удалось удрать после четвёртого урока, он бы меня спросил, как обещал.
Мне очень хотелось удрать к «Пещере ужасов». Ведь если бы у меня не отняла деньги мать Надьки Фроловой, я бы за две недели набрала на планшет. Или ещё раньше.
Но если бы я не смогла в четверг удрать, мне бы как миленькой пришлось идти на химию.
Значит, надо было всё учить. На всякий случай.
Но так уж мне этого случая не хотелось, что я решила наверняка убежать к «Пещере ужасов». Я ведь носила пуховик с собой на все уроки. И я ничего не стала учить по химии, потому что мне казалось – тогда я точно убегу!
И вот я стояла возле остановки с бумажками, и пальцы в рукавицах сжимала-разжимала, и пальцами на ногах тоже шевелила в ботинках, и думала, что не успею замёрзнуть, – быстро-быстро раздам все бумажки. А потом домой, раньше всех наших. Они-то ещё в школе сидят. И учителя, конечно, с ними.
У нас каждый день теперь много уроков, с тех пор как в школе стала пятидневка. А значит, о школе можно было совсем не беспокоиться. Никто меня здесь не увидит. Если и окажется какой-нибудь учитель сейчас на улице, значит, он сам удрал из школы. Со своей работы. И должен стараться, чтобы его никто здесь не увидел.
Я думала, как хорошо, когда можно спокойно работать. А потом заметила странного человека на другой стороне дороги. Он всё махал кому-то, и было похоже, что он машет мне.
Я огляделась. Сзади, у магазина, были торговые ряды, где мама когда-то накупила себе косынок в виде флагов. Теперь таких косынок больше не было. А были вязаные носки, китайские заколки и банки с домашними соленьями. И ещё что-то целой горкой, вроде бы чеснок. Бабушки-торговки подзывали к себе прохожих – и ни одна из них не глядела на другую сторону дороги, не думала, что, может, это ей там машут.
Незнакомый мальчик раздавал рекламки парикмахерской «Бонита» и тоже не смотрел на ту сторону. А все другие люди пробегали мимо меня по тротуару в магазин или дожидались своих троллейбусов и запрыгивали в них, и только я стояла на остановке.
И человек тоже стоял, махал.
Наконец он стал переходить дорогу. Как раз горел зелёный свет для пешеходов. Человек шёл сильно шатаясь, и я думала, что на дороге скользко, и только после догадалась, что он очень пьян.
И когда он оказался на моей стороне улицы, то растянулся на тротуаре, но сразу же встал и двинулся прямо ко мне.
Я всё его не узнавала – я же совсем не думала о нём. О маме, о школе, о Якове Павловиче, Катьке, Надьке с её мамой, о Ёжике в тумане и Шерстистом – я могла думать о ком угодно.
А про отца я уже очень давно не думала. И я не видела его с тех пор, как мы в пятом классе переехали. В шестом я один раз ходила с бабушкой на нашу старую квартиру, но к нам вышла женщина в халате и сказала: «Толика нет дома», и стала спрашивать: «А что хотели вы от него, а что вы хотели?» Потом ещё он звонил маме, она уходила в кухню с телефоном, и мы не слышали, о чём был разговор. А мама ничего нам не рассказывала, только отмахивалась: «Не будем о нём, давайте совсем не будем, ладно?»
Теперь он держал меня за плечи обеими руками и спрашивал:
– Это она, что ли, тебя сюда послала торговать?
И я понимала, что речь идёт о маме. Объясняла ему:
– Я не торгую. Только листовки раздаю.
И добавляла, чтобы он скорей ушёл:
– Она не знает. Это я сама. Я уже большая и работаю.
Но он не уходил. Стоял, дышал на меня своим вином, потом говорит:
– А мы пойдём и спросим у неё, почему ты здесь работаешь, а? Почему это… Это вот… – Он запинается. – Папка не нужен, мы сами-сиротами… Вместе сейчас спросим у неё…
Тут у меня ноги подогнулись. Он так навалился, что мне тяжело стало его держать. И я думала: это же он к нам домой хочет, в наш дом, который мы снимаем у Мальвины Сергеевны. И там он снова станет на всех кричать, как кричал на старой квартире.
– Мамы нет дома! – говорю ему. – И ключей нет у меня! А мама на работе. И это… она сегодня поздно придёт!
«Уходи! – гипнотизирую его. – Ты ведь куда-то шёл, не к нам!» А он, видать, и не помнит, куда шёл. Стоит-качается на своих длинных ногах. Заглядывает мне в самое лицо, кивает:
