Леди Лидиард получила эту денежную ценность при обстоятельствах, придавших ей романтический интерес. Это было последнее известие, какое ей суждено было получать от своего высокоталантливого племянника. К документу была приложена записка, которая не может не иметь значения в глазах каждого благоразумного человека, следящего за обращением ценных бумаг.
Нижеследующие строки совершенно конфиденциальны:
«Наш несравненный Муди известил меня, любезная тетушка, что вы решили (вопреки его совету) отказаться от преследования. Я не имею ни малейшего понятия о том, что он разумеет под этими словами; тем не менее, я очень благодарен ему, что он напомнил мне об одном обстоятельстве, имеющем некоторый интерес для вас лично.
Я удаляюсь на континент для поправления здоровья. Во время приготовлений к путешествию всегда что-нибудь забудешь. Пока Муди не зашел ко мне, я совершенно забыл, что имел удовольствие несколько времени тому назад занять у вас пятьсот фунтов.
При том свидании, о котором я упоминаю, ваш разговор и обращение дали мне понять, что я не получу денег если прямо попрошу их. Оставалось одно: взять их, не спрашивая. Я их взял, пока Муди отлучился, чтобы прислать мне рюмку кюрасао, и вернулся в картинную галерею как раз вовремя, чтобы принять этот очаровательный напиток из рук слуги.
Само собою, вы спросите, зачем я нашел нужным сделать этот „принудительный заем“ (употребляя финансовое выражение) в свою пользу. Я руководился побуждениями, которые, надеюсь, делают мне честь: положение мое в то время было в высшей степени критическое. Кредит мой у ростовщиков совершенно иссяк, все друзья отвернулись от меня. Мне оставалось или взять деньги, или обесчестить имя моего семейства. Если есть на свете человек, искренно привязанный к своей семье, – человек этот я. Я взял деньги.
Представьте себе положение ваше как моей тетушки (я ничего не говорю о себе), если б я выбрал другой исход. Исключенный из Жокей-клуба[10], исключенный из Таттерсолза[11], лишенный права держат пари, одним словом, публично объявленный обманщиком пред благороднейшим в Англии учреждением – Терфом[12], – и все это за неимением пятисот фунтов, чтобы зажать рот величайшему негодяю, Алфреду Гардиману! Я не буду огорчать вашу чувствительность (и мою также), останавливаясь на этом. Дорогая и изумления достойная женщина! Вам принадлежит честь спасения семейного имени, себе я могу приписать только низшую заслугу – я доставил вам случай сделать это.
Моя расписка, как вы увидите, прилагается при этом письме.
Не могу ли я сделать для вас что-нибудь за границей?
К этому остается только прибавить, во-первых, что Муди был вполне прав в своей уверенности, что Феликс Свитсэр сообщил отцу Гардимана об обстоятельствах, при которых Изабелла оставила дом леди Лидиард, и, во-вторых, что Феликс Свитсэр передал французской полиции вполне точно рассказ мистера Троя о покраже, не изменив в нем ничего, кроме номера похищенного билета.