– Он все время говорил о необходимости исправить неудачный проект. Я полагаю, что за всем этим крылось представление о каком-то мифическом истинном союзе – нашем с тобой браке, который он… которому он помешал. – Джейн опять не откликнулась на молчаливое приглашение высказаться. – Вроде бы ты – запертый шкаф, единственный ключ от которого в моих руках. А у меня создалось впечатление, что он не только живет в прошлом, но еще и зачеркнул для себя всю последовавшую за этим прошлым реальность. Я попытался сказать ему об этом. Не думаю, что он меня услышал.
Я ждал, чтобы она согласилась или возразила. Дверь комнаты была открыта, и я слышал, как прошла к себе наверх девушка-француженка. Этажом выше тихо закрылась дверь, и мы расслышали над нашими головами слабый отзвук шагов – как когда-то, в совершенно иных обстоятельствах. Наконец Джейн сказала:
– Боюсь, в душе он так никогда и не повзрослел.
– Я не подозревал, что все связи между вами настолько порваны. Фактически оборваны напрочь.
– Наша семья стала похожа на те семьи, которые выживают лишь потому, что партнеры копят и хранят друг от друга свои тайны. Запретные зоны.
– Так не похоже на то, с чего начиналось.
– Я думаю, наша предположительная полная откровенность друг с другом всегда была несколько… – Она не закончила фразу.
– Ну, не вижу ничего предположительного в той полной откровенности, что заставила тебя рассказать ему о нас с тобой.
– Если не считать, что с того момента наш предположительный брак строился на тайне, о которой я ему ничего не сказала.
– Не так уж долго. – Джейн промолчала. – Когда же ты ему сказала?
– Когда мы были в Штатах. Летом.
– Как он это воспринял? Плохо?
Она потрясла головой, будто вновь переживая былое отчаяние, вздохнула:
– О собственном подсознании он всю жизнь знал ровно столько, сколько новорожденный младенец. Установился стереотип. Разумеется, тогда мы этого не поняли. Все задним умом крепки. Но мало-помалу, год от года, делиться друг с другом тем, что каждый из нас поистине чувствует по тому или иному поводу, становилось все более… Вроде бы козырей сбрасываешь. Делаешь что не положено.
– Но ты догадывалась, почему он хотел, чтобы я приехал?
– Подозревала, что тебя, так или иначе, попросят расплатиться за его раскаяние.
– Это слишком резко сказано.
– Тебе не пришлось большую часть жизни выслушивать лицемерные католические назидания. Я усмехнулся, по-прежнему сидя к ней спиной.
– А твоя новая вера от этого совершенно свободна?
– Ну, они по крайней мере говорят о спасении общества. Не личности.
Я вспомнил, что говорил Энтони о совершенствовании мира через совершенствование индивида. Должно быть, это было в какой-то мере попыткой задним числом изменить собственные убеждения, а то и реакцией на безнадежность, поселившуюся в душе женщины, с которой я сейчас разговаривал. Но мне не хотелось, чтобы наш разговор вылился в дискуссию на общие темы.
– Вот тебе и прямая причина того, что он сделал. Думаю, это все легко проглотят.
– А что им остается делать?
Каждую фразу, особенно эту последнюю, Джейн произносила так, будто она заключительная и разговор сейчас будет закончен. Я нащупал сигареты и предложил ей, ожидая, что она откажется и уйдет, но она взяла одну. Я встал, чтобы дать ей огня, потом снова сел в ногах кровати, на сей раз – к Джейн лицом. И вот теперь, не отрывая глаз от нижнего края занавесей, она заговорила сама:
– Мы уживались. Мы не были несчастливы в каждодневной жизни. Сходились во взглядах по очень многим вопросам. И о детях.
– Он еще кое-что мне сказал. Что бесконечно тебе благодарен.
Она сухо улыбнулась:
– Это называется «целование креста». У правоверных католиков.
– Не надо, Джейн.
С минуту она молчала.
– Я заставила его страдать, Дэн. Ужасно.
– Вы не говорили о том, чтобы разойтись?
– Несколько раз. До его болезни.
Послышался рокот замедлившей ход машины; я был почти уверен – кто-то приехал к нам. Машина даже остановилась было, но потом проехала дальше.
– Что же вам помешало?
– Самые тривиальные вещи. Что-то вроде чувства общей вины. Знаешь, когда столько наделано ошибок, разрыв кажется… как бы еще одной. И дети. – Джейн почти решилась поднять глаза: взглянула на изголовье кровати. – Особенно Пол. Ему, пожалуй, пришлось выдержать главный удар. Девочки понимают. Розамунд все знает, она… она мне очень помогла. Очень глубоко понимает все.
– Но почему ты сказала ему про нас?
Джейн покачала головой. Она теперь и сама не знала почему.
