Вот так, в обнимку, Нэнси вела его в свой «настоящий тайник» за рощей; они прошли по верхнему склону долины, заросшему высокими папоротниками и можжевельником; формально это было принадлежавшее Ридам поле, но склон оказался слишком крутым для плуга, земля пропадала зря. Посреди зеленого моря папоротников, в полном одиночестве, возвышалась плосковерхая известняковая скала: «мы ее «амвоном» зовем». Та ее сторона, что шла ниже по склону, была чуть выпуклой, и перед ней располагалась небольшая площадка ровной земли. Нэнси и Дэниел остановились здесь, по грудь утопая в папоротниках. Сестры приводили ее сюда, когда она была совсем малышка, и расчищали «комнатку» в зарослях.
Теперь и они занялись тем же, ногами сбивая стебли в сторону, затаптывая твердые черенки, пока среди зеленых стен не образовалась «комнатка» – примерно шесть шагов на четыре. Нэнси бросила на землю жакет и опустилась на колени. Он опустился рядом, к ней лицом, и они по-настоящему поцеловались, тесно обнявшись, стоя на коленях друг перед другом, кощунственно повторяя утреннее коленопреклонение в церкви. Потом Нэнси расстелила жакет и улеглась на бок. Дэн лег рядом и снова отыскал ее вымазанные кармином губы. Чуть погодя он осмелился положить правое колено на ее ногу. Она слегка откинулась на спину, так что ему пришлось еще поближе придвинуться; вдруг она дернулась от боли: обоим пришлось сесть, поднять жакет с травы и придавить непокорный обломок папоротника. Но она позволила Дэну лечь, как раньше – наполовину накрыв ее телом. Она стала совсем пассивной, просто лежала, позволяя целовать себя – щеки, глаза, шею под подбородком; потом вдруг оживилась, принялась учить его «ресничным поцелуям», «телячьим поцелуйчикам», «поцелуям ящерки» – быстрым прикосновениям языка к его щеке. И солнце, и зной, и жужжание мух над папоротниками, и похожий на мяуканье крик канюка с такой высоты, что и не увидать, и тенистая прохлада в глубине стоящих стеной папоротниковых зарослей – все это было восхитительно, если бы только не вздувшаяся, прижатая к ее бедру, готовая вот-вот взорваться его несчастная плоть. Он уже чувствовал там влагу, он не знал, что же теперь делать. Он вдруг резко отстранился, сел и молча взмолился о том, чтобы сдержаться.
– Что случилось?
Он помотал головой. Нэнси села рядом.
– Дэнни?
Он опять помотал головой. (По какой-то загадочной причине в ее устах ненавистное «Дэнни» вовсе его не раздражало.)
– Дэнни, скажи мне, что не так?
Он чуть наклонился вперед.
– Ничего. Сейчас пройдет. Только не трогай меня.. Пожалуйста, – добавил он.
Она снова легла, опершись на локоть, отвернулась. Воцарилось тяжкое молчание.
– Так и знала – ты меня совсем не любишь.
– Нет, люблю.
– Только и думаешь, как бы…
– Что – как бы?
– Ты сам знаешь.
– Что же я могу поделать? Я и так стараюсь. Молчание.
– Это получается, когда мы целуемся? Он кивнул.
– Тогда больше не будем целоваться.
– Ну это уж… – Опять молчание.
– Эх вы, мальчишки. – Он не прореагировал. – Нам ведь тоже не лучше. Только мы из этого ничего такого не устраиваем.
У него не нашлось слов, чтобы возразить ей, сказать, что у девчонок такого просто не может быть. Ведь им по крайней мере легко скрыть то, что они чувствуют.
– Пожалуйста, не сердись на меня.
– Я хочу, чтоб мы только целовались. И все.
– Я понимаю.
– Мне ведь только шестнадцать.
Тон был такой, будто она на несколько лет его младше, а ведь на самом деле она была старше на целых два месяца.
– Честное слово, я ничего с этим поделать не могу.
Он чувствовал себя уже лучше, вздутие благополучно опало, но теперь он взглянуть на нее не смел. Оба молча ждали, точно чужие. Потом она тихонько сказала:
– Ты-то по крайней мере представлений не устраиваешь из-за этого. И то хлеб.
Тон был неприязненный, но он различил в нем намек на прощение и к тому же некую утешительную информацию. Похоже, У Других ребят те же проблемы.
– А что, он…
– Урод противный. – Она добавила сердито, почти с ненавистью: – Отворотясь не наглядишься.
– С чего это?
– Я не могу тебе сказать.
– Я никому не скажу.
Она избегала его взгляда, по-прежнему опираясь на локоть; полуотвернувшись, отрицательно покачала головой.
– Ты поэтому сказала, чтоб он убирался?
– Может – да, а может – нет.
Дэниел тоже прилег, опершись на локоть, спиной к Нэнси.
– Я никогда ничего такого не сделаю. Я тебя люблю.
– Так ты ж не знаешь что.
– Могу догадаться.
– Не хочу об этом разговаривать. – Помолчав, она сказала: – И все равно. Откуда ему чего знать. Он же в частных школах не обучался.
Кошмар какой-то. В жизни ему этих девчонок не понять. Хоть тыщу лет проживи. Молчание становилось невыносимым.
– Нэнси?
– Ну?
