Он осторожно шел за ней по черной лестнице, ведущей из кухни прямо к узкой комнате (теперь там библиотека) в северовосточном углу дома. Поначалу Дэниел был смущен: два ряда девчачьих романов и школьных учебников на самодельной полке, безделушки, фарфоровые лошадки, ярко размалеванная картинка – подарок с Уайдкумской ярмарки – дядюшка Кобли с друзьями290, старый комод, выкрашенный в розовый цвет, под стать небольшому гардеробу, аккуратно застеленная кровать, подушка с вышитой в углу веточкой незабудок, тяжелые занавеси из кретона на единственном оконце. В комнате было больше детского, чем женского, и Нэнси открылась Дэну какой-то иной, незнакомой стороной; то, что она привела его сюда, было жестом столь же откровенным и чистым, как ее целомудренный жест там, наверху, среди папоротников, когда она обнажила перед ним грудь – Нэнси взяла его за руку и подвела к комоду; открыла один из верхних полуящиков. Чулки, носовые платки… и – спрятанная между платками, плоская засушенная головка розовой центаурии; они вдруг обнаружили, что целуются. И снова его «ну пожалуйста!» и ее милостивое согласие. Она застенчиво расстегнула кофточку. Дэн увидел полотняные чашечки, бретельки, увидел, как она расстегивает бюстгальтер… Нэнси заложила руки за спину. Но на этот раз она не сводила глаз с его лица, смотрела, как он высвобождает из-под полотна ее грудь. Пиршество взгляда, пиршество рук… он неловко наклонился. На этот раз он догадался, что можно и не сжимать так плотно губы. Она гладила его по голове, шептала что-то; вдруг поежилась.
– О, Дэнни! Больше нельзя. Мне щекотно. Нельзя больше.
И опять им помешали. От крыльца дома послышался шум мотора: подъехал сборщик яиц. Дэна оттолкнули, началась паника, Дэн бежал на цыпочках вниз, а из комнаты мистера Рида в другом конце коридора доносился голос, на сей раз вовсе не тихий:
– Ма? Нэн? Кто это там?
И голос Нэнси за его удаляющейся спиной:
– Это за яйцами приехали, па. Я тебе чай принесу сей момент.
Сборщик сразу же прошел наверх, к мистеру Риду – выпить с ним чашечку чайку и поболтать малость: это дало им возможность – пока она готовила чай – оплакать свою несчастную судьбу. Они обязательно должны увидеться в воскресенье. Обязательно. Во что бы то ни стало.
Для Дэниела – к счастью (или к несчастью) – это оказалось вовсе не сложно. Отец и тетушка Милли были приглашены на чай в соседний приход; ему же ехать с ними не требовалось, поскольку в доме хозяев не было детей. Он, как и в прошлое воскресенье, из осторожности поехал кружным путем, спрятал велосипед, крадучись обошел долину вдоль живой изгороди, пролез за ржавую колючую проволоку и, раздвигая заросли, спустился к скале. Искалеченные папоротники; свободное пространство, выкроенное ими для себя, ждало их целую неделю. Некоторые стебли пытались выпрямиться, и он тщательно затоптал их снова. Дэн много времени потратил, обдумывая, как ему решить проблему неконтролируемых эрекций; в конце концов в гостиной пасторского дома, в ящике со старыми елочными украшениями он отыскал, среди мишуры, бумажных колокольчиков и сложенных гармошкой разноцветных цепей старый надувной шарик; тот, должно быть, сохранился еще с довоенных времен: если к концу рождественских праздников шарики не лопались, тетя Милли аккуратно выпускала из них газ и сберегала на будущее. Шарик был несколько потерт, а горловина его слишком узка. Но Дэн осторожно ее отрезал, и теперь шарик, кажется, держался довольно прочно, не причиняя боли. В порядке дополнительной предосторожности он поменял обычные трусы на плавки. Плавки удерживали непокорную плоть гораздо надежнее. Речь, разумеется, шла не о настоящем предохранении, просто о том, чтобы не испачкать брюки, если он не сможет удержаться.
Наконец появилась Нэнси, опоздав на целых десять минут; она нервничала – ей нельзя уходить надолго, надо матери помогать. Луиза и Мэри отправились в Тотнес, скоро вечерняя дойка, мать что-то подозревает… никакого кармина на этот раз, зато страхов и горестей хоть отбавляй. На ней была кремовая блузка, тот же коричневый вязаный жакет, широкие синие брюки и резиновые сапожки; выглядела она уставшей и какой-то запарившейся. Дэниел почувствовал некоторое разочарование: ее вид вовсе не соответствовал образу, жившему в его воображении по дороге сюда. Вот она сняла сапожки и потерла ссадину около большого пальца. Дэн чувствовал – она не в настроении, на что-то сердится и, хотя его вины тут нет, изменить это ее настроение он не в силах. Они сидели рядышком, упрямо выжидая, чтобы другой сделал первый шаг. Оба чувствовали себя отвратительно. Да еще погода. Тепло, но солнце прячется за тучами, с неба льется усталый, рассеянный свет. Ни ветерка. Усталое лето жаждало осени, а Дэниел жаждал, чтобы лето длилось до скончания времен.
– Ты меня так и не поцелуешь?
– А ты этого хочешь?
– Нет, если тебе неохота. – Он вытянул из земли рядом с собой стебель папоротника.
– Это так гадко. Что мы все время должны бояться, что про нас узнают.
– А что я-то могу сделать?
