Много лет спустя, как когда-то говорилось в титрах… если точно – самое начало сентября 1969 года. Я приехал на ферму на две недели; как-то днем я остался совершенно один – Бен и Фиби поехали в Ньютон-Эббот за покупками. Выхожу на крыльцо и вижу – какой-то человек облокотился о калитку, выходящую на проселок. За ним, у забора – машина. Я окликнул его, подумал – он заблудился. Он молча открыл калитку и пошел к дому, я вышел ему навстречу. Видно было, что он не деревенский житель. Одет в вязаный жакет на «молнии», с большими отворотами; я решил, что это один из бесчисленных туристов из северных или центральных графств, чьи полчища каждое лето вторгаются в Девон и Корнуолл. Высокий худощавый человек примерно моих лет, волосы гладко зачесаны назад, на довольно значительную лысину, широкая, чуть смущенная улыбка приоткрывает золотой зуб.
– Извиняюсь за вторжение и всякое такое. – Он говорил с чуть заметным призвуком кокни. Указал большим пальцем за спину, туда, где осталась его «кортина». – Жена тут жила когда-то. Сто лет назад. Сама-то стесняется спросить, можно ей зайти, глянуть одним глазком.
Узнать Нэнси было трудно – она расплылась, погрузнела, крашеные волосы в трогательной попытке сохранить былую привлекательность зачесаны назад и уложены в прическу «паж», как у хозяйки паба. Нелепые ярко-красные брюки дополнял синий блейзер с золочеными пуговицами, наброшенный на плечи; и только глаза… они терялись в оплывших щеках, но в них светилась та же лазурно-фиалковая синева, словно в цветках вероники. Смущалась она ужасно. Я сразу же понял: она, по всей вероятности, знала, кто купил ферму; ее тянуло сюда, но видеть меня ей не хотелось. Это муж, не признающий «всякой чепухи», с маху решил все проблемы. Он был уверен в себе и сразу же постарался дать мне понять, что и сам не лыком шит. Кажется, он сказал, что работает начальником цеха в Дагенэме292; и небольшой домик у них имеется, очень симпатичный, в новой части Бэзилдона293 – знаете это место? Он явно привык командовать рабочими, и зарплата у него была «дай Бог». В этом году они уже объездили весь Корнуолл, «пусть старушка Европа малость от нас отдохнет». У Нэнси еще сохранился девонский говорок, но она так беспокоилась, что они «вломились без спроса», так нервничала, так старалась правильно себя вести… мне было больно.
Отец ее давно умер. Мэри по-прежнему фермерствует, подальше отсюда, в Сомерсете294. Бабушкой уже стала. Мама с ними живет. Ровесница века. Луиза так и не вышла замуж. А она сама как? Дети есть? Трое, старший только-только в университет поступил.
– Способный парнишка, – вмешался ее муж. – Никаких тебе хипповых выкрутасов, ничего такого.
Я повел их по дому, и Нэнси немного оживилась, хоть и не переставала повторять, как все тут красиво, примите наши поздравления, так все замечательно тут устроено; но глаза ее говорили – она видит прошлое. Я пытался вызвать ее на разговор, заставить вспомнить, где какая мебель стояла, что раньше было в той комнате, что – в этой; повел их к коровнику и амбару – тому, что был перестроен и где теперь жили Бен и Фиби, где мы с Нэнси укрывались в темном углу в наш последний день. «Очень красиво, – повторяла она, – прям глазам своим не верю».
Вернулись в дом, я предложил им выпить, поговорили – в общих чертах – о прошлом вообще, о переменах в деревне, о коттеджах, понастроенных всюду горожанами, и ни намека на наше с ней тайное прошлое. Мне хотелось, чтобы она хоть на миг почувствовала печаль, ностальгию, чуть погрустила или хоть посмеялась бы над той «трагедией», которую мы вместе пережили в дни ранней юности. Нет. Она прихлебывала «дюбонне» и, как надлежит человеку воспитанному, без колебаний уступала роль первой скрипки своему мужу. Наедине с ней мы остались всего на пару минут, когда он спросил, где «мужская комната».
– Жизнь хорошо сложилась, Нэнси? – Я впервые назвал ее по имени.
– Да грех жаловаться. – Она затянулась сигаретой. – Гарри многого сумел добиться. Учитывая обстоятельства.
– По старым временам не скучаешь?
– Ну теперь ведь все по-другому, верно? Все химия да машины. Не так, как раньше. – Она отвернулась к окну. – А по мне, если хотите знать, так и слава Богу, что избавились от этой фермы. Как же мы работали! До сих пор не понимаю, как только могли выдержать.
– В жизни не пробовал сливок вкусней, чем у твоей матери.
– Теперь они этим не занимаются. С новыми породами – голштинской и фризской – смысла нет. – И добавила: – Все это кажется теперь каким-то ужасно далеким.
– Так уж и все? – улыбнулся я.
Буквально на секунду ее глаза осторожно встретили мой взгляд, но она тут же отвела их в сторону и чуть улыбнулась – одними губами. – Теперь тут хоть коровами не воняет. Я этот запах до смерти помнить буду.
– У меня в памяти он тоже порой возникает. Как привидение.
– И подумать противно.
Я встал – наполнить ее бокал, но – нет, она по правде больше не хочет, спасибо огромное. Потом ее заинтересовало покрытие полов. Я рассказал ей про копалы295. Вернулся муж.
