Дэниел Мартин полностью

– Вот еще! Очень мне надо за фермера выходить. С меня и так хватает. – Она пнула ногой сено, на котором мы стояли. – Не жизнь – гадство одно.

– Обещай, что выйдешь за меня, а, Нэнси?

– Зачем это?

– Мне хочется, чтоб ты пообещала.

– Почему это?

– Потому что ты вечно дразнишь меня. Я никогда не знаю, ты в самом деле или…

– Да я и не дразню тебя вовсе.

– Значит, обещаешь?

Ее волосы снова пощекотали ему лицо: она кивнула. Потом вдруг повернулась к нему, и они поцеловались: она не дразнила, она отдавала ему свою нежность.

– О, Дэнни, я люблю тебя. Я так тебя люблю. – И чуть погодя: – А как ты думаешь, может, я порочная?

– Почему порочная?

– Потому как дразню тебя… Потому как…

– Потому как – что?

– Мне нравится, когда ты меня трогаешь, а еще…

– А еще – что?

Она уткнулась ему в плечо, шептала еле слышно:

– Я бы даже сделала, как Билл хотел. С тобой. Если бы ты по правде… Если бы ты потом меня еще больше бы полюбил. Если б пообещал.

– А ты бы позволила мне тебя всю потрогать?

Он почувствовал, как она кивнула, не отрывая головы от его плеча.

– Обещаешь? Кивок.

– Завтра. Там, наверху?

И опять она кивнула у его плеча.

Послышался шум трактора, с холма спускались Мэри и Луиза. Торопливый поцелуй, и испытующий взгляд фиалково-синих глаз из-под ресниц, и вот она уже бежит к выходу из амбара, потом вдоль его стены – в дом. Он понимал – они вели себя глупо, ведь его рабочее время давно кончилось. Велосипед его стоял у ворот, у всех на виду, там, где он всегда его ставил. Близняшки въехали во двор на тракторе. Будь все как всегда, он бы остановился и поговорил с ними, но сейчас он лишь махнул им приветственно рукой – мол, тороплюсь, и пошел к велосипеду. Это могло показаться им необычным; но лучше уж так, чем лгать о том, почему он все еще здесь.

И вот он катит по усыпанному щебнем проезду до проселка, пересекает сухое ложе ручья, который зовется Торнкум-Лит, и трубу, в которую этот ручей заключен. Вверх по холму, мимо печей, слишком счастливый и взволнованный, чтобы хоть на миг задуматься о Билле, об опасности, поджидающей на пути… ни Билла, ни опасности – ничего. На полпути к деревне он встречает миссис Рид в их старом «райли» и слезает с велосипеда, чтобы дать ей дорогу. Он ожидает, что она остановится и отдаст ему заработанные деньги – ведь сегодня суббота; но она, видимо, забыла: помахала ему рукой и проехала мимо, внимательно следя за дорогой. Наверное, тревожится, что запоздала к дойке. Едет из гостей или с собрания Союза матерей, поэтому такая вся разодетая.

Ничто не предвещало беды. Тетя Милли, как всегда, с наивным любопытством расспрашивала, как прошел день, отвечать ей было легче легкого. Отец готовился к проповеди в своем кабинете; к ужину меня ждали любимые блюда – яичница с ветчиной и печеный картофель. Я поднялся к себе, улегся на кровать и стал вспоминать Нэнси, ее грудь, ее глаза, ее тело, которого еще не познал до конца, думал о том, как мы поженимся, будем жить в Торнкуме и… внизу раздался звук гонга. И даже за ужином – ни предчувствия, ни намека: все те же надоевшие разговоры ни о чем. Отец был молчалив и задумчив, но это – вещь совершенно обычная для вечера перед проповедью.

Трапеза закончилась; отец прочитал молитву, продел салфетку в кольцо и встал.

– У меня в кабинете есть кое-что для тебя, Дэниел. Будь любезен, удели мне минутку.

Я последовал за ним через холл, мы вошли в кабинет, и он сразу прошел к столу. Там он несколько замешкался, потом взял в руки небольшой сверток в коричневатой бумаге и заговорил, обращаясь к нему, а не ко мне:

– Днем заходила миссис Рид. Она говорит – ее муж поправится не так скоро, как поначалу предполагалось. Как я понял, в управлении им нашли опытного работника, который останется на ферме до самой весны. Он приступает к своим обязанностям в понедельник. Соответственно твоя помощь на ферме больше не нужна. – Отец протянул мне сверток. – Она просила передать тебе вот это. И последнюю зарплату. – Он отвернулся. – Так, посмотрим. Куда же я… ах, вот он. – Он взял со стола конверт и положил его на сверток, который все еще держал в руке.

Я чувствовал, что его глаза устремлены на меня и что мои щеки заливает густой, невыносимый румянец. Разумеется, я тут лее понял, в чем дело, понял, почему она не остановилась, встретив меня на дороге. Я все-таки заставил себя взять у отца сверток и конверт.

– Ну, Дэниел? Разве ты не хочешь его открыть?

Я попытался развязать узелок бечевки, но в конце концов отцу пришлось забрать у меня сверток, взять со стола перочинный нож и разрезать бечевку; наконец он снова протянул сверток мне. Я снял бумагу. Это была книга. «Руководство по истории Англии для молодого христианина». На форзаце было выведено старательным, давно вышедшим из моды почерком: