На самом же деле он не просто выполнял свой долг: во время этого нагонявшего скуку обеда, совершенно ни о чем не подозревая (возможно, потому, что в памяти его еще живы были образы двух египетских божеств, слишком точно изображенных в слишком специфических позах) и не осознавая оказанной ему чести, он лицом к лицу встретился с олицетворением самого темного, самого странного и самого могущественного божества из всех богов Египта.
Во время плавания по Нилу огромное удовольствие, которого Джейн не разделяла, хоть порой и проявляла к этому некоторый интерес, доставляли Дэну птицы на реке. На этот раз он не повторил старой ошибки – не забыл взять с собою полевой бинокль. Нил не только главный миграционный путь пернатых, но и место птичьих зимовок: птицы были повсюду – сотни трясогузок на обоих берегах и даже на корабле, клубящиеся тучи стрижей и прелестных красногрудых сине-фиолетовых ласточек, неисчислимые стаи уток – шилохвостки, кряквы, чирки, красноголовые нырки и другие, названий которых он не знал; египетские дикие гуси, чьих далеких предков он только что видел прямо перед собой изображенными на стенах храмов; белые и серые цапли, ястребы, соколы. Он считал, что любому пейзажу соответствует своя, наиболее для него характерная, эмблематическая птица; здесь, решил он, это должна быть острокрылая ржанка, родственница английского чибиса, который порой встречался ему на торнкумских лугах, только гораздо более красивая, элегантная – Нефертити рядом с замарашкой. Как в Нью-Мексико и повсюду в его жизни, жизнь природы восхищала его и успокаивала. Земля пребывала вовеки, и за внешними покровами, за оперением не было ничего нового под солнцем.
В каком-то смысле птицы были первобытным подобием феллахов: как и те, они выжили за счет простоты, они создавали мир, непохожий на тот, что существовал на корабле, убежище от неврозов, повышенной восприимчивости, пустого времяпрепровождения, от иллюзий и дилемм представителей его собственного сверхумудренного биологического вида. Птицы же были и причиной возобновления бесед с герром профессором. Это случилось, когда они плыли назад из Абидоса, чтобы посетить Дендеру386. Дэн не мог отойти от поручней, глядя на широко распростершийся перед ним Нил, на песчаные отмели, там и сям выступающие из воды. За его спиной раздался голос:
– Наблюдаете птиц? Дэн опустил бинокль.
– Да. Впрочем, тут я не вполне в своей стихии.
Старый ученый указал тростью на небольшую стайку птиц вдалеке.
– Вот там – Chenalopex aegyptiacus – египетский гусь.
– Я как раз их и рассматривал. – Дэн улыбнулся профессору. – Так вы еще и орнитолог?
Старик протестующе поднял руку:
– Пришлось выучить названия – это связано с моей работой. Иногда этими птицами уплачивали дань.
– В Карнаке мы видели замечательную птицу. Зеленую. Пчелоед?
– Пчело… Ах да, Bienenfresser. Зеленый, как попугай? Это Merops superciliosus. – Он пожал плечами, как бы сознавая, что латинское название здесь – излишний педантизм. – Ими тоже уплачивали дань. Из-за перьев. Во всяком случае, мы так полагаем. Этот иероглиф вызывает споры. – Потом продолжал: – А знаете, египтяне оказали этой птице великую честь. Они сделали ее символом самого главного понятия в любом языке. Души. Духа.
– Я и не подозревал.
До этого момента Джейн лежала в шезлонге, в нескольких шагах от них, читала биографию Китченера. Теперь она подошла к ним. Профессор приподнял панаму.
Дэн сказал:
– Все. Больше я не позволю смеяться над моей любовью к птицам. Профессор Кирнбергер только что со всей убедительностью доказал, что она вполне оправданна. – И он передал ей то, о чем рассказывал профессор. Джейн склонила голову в шутливом раскаянии и обратилась к ученому:
– Хочу задать вам гораздо более банальный вопрос, профессор. Что за растение они выращивают вдоль берега реки? – Она указала назад, за палубу, на ближний к судну берег Нила, до самой воды испещренный небольшими участками яркой зелени.
– Это – барсим. Вроде зимнего клевера. Для скота.
– Наверное, они веками выращивают одно и то же?
– Ничего подобного. Не меняются только методы.
Официант принес кофе, и они уговорили старика посидеть с ними. Он сел на краешек стула, выпрямив спину, сложив руки на набалдашнике трости. То и дело он наклонял голову – отвечал на приветствия кого-нибудь из членов своей группы, проходивших мимо. Когда они садились за столик, Джейн улыбнулась профессору.
– Как вы думаете, это своенравие – считать, что феллахи не менее интересны, чем храмы?
Профессор замешкался с ответом, как это порой бывало ему свойственно, будто сначала составлял в уме английскую фразу, потом заговорил. В глазах его зажегся огонек.
