Что-то в нем неуловимо изменилось. Он заставил себя взглянуть на жену, на вечернее платье, купленное ею ради этого маленького торжества, на обнаженные плечи, и попытался увидеть ее прежними глазами, как несколько мгновений назад. Перед ним стояла Мюриель, его Мюриель, та, с кем его навеки связала музыка «Мадам Баттерфляй» и множество дорогих, чудесных воспоминаний. Этот вечер должен был соединить их вновь.
Закончив возиться с окном, Мюриель повернулась к мужу и с улыбкой протянула объятия.
– Прости, дорогая. Кажется, я немного переусердствовал. Пожалуй… мне лучше выпить глоток виски и попытаться уснуть.
Виски не помогло – сон не шел. Гарольд, ворочаясь с боку на бок, старался убедить себя, будто не понимает, почему влечение к Мюриель угасло, как свеча на ветру, и твердил себе: «Должно быть, нервы шалят: просто переутомился, сам того не заметив. Это всего лишь… Но что бы это ни было, все пройдет, если перестать тревожиться».
Стараниями Мюриель все узнали о чудесном исцелении Гарольда. В доме снова стали собираться гости: одна вечеринка следовала за другой, – однако вскоре Магган заметил, что все поздравляют не его, а Мюриель.
– Он выглядит совершенно здоровым, – случайно услышал как-то раз «виновник торжества» слова одной пожилой дамы. – Вы вправе гордиться своей работой, дорогая.
– О нет! Пока рано говорить, что опасность миновала, – отозвалась Мюриель. – Болезнь легких может возобновиться. За Гарольдом придется еще присматривать – возможно, долгие годы.
В эту минуту на Маггана впервые обрушился гнев – чувство, прежде ему незнакомое, тревожное и тягостное, не имевшее ничего общего с раздражением, которое прорывалось временами прежде. Этот гнев таился где-то в глубине, давил, словно сознание чудовищной утраты, и нет-нет да и выплескивался наружу.
– Насчет шарфа, Мюриель. Знаю, ты заказала его специально для меня, и я ценю это. Прекрасный шарф. – Гарольд снял кашне, как будто тяжелый шелк высасывал из него силы. – Но, боюсь, твой подарок не слишком практичен. Он сам собой затягивается на шее и сдавливает горло. Я только что чуть не задохнулся.
– Ох, Гарольд! Тебя задело, что Бренда посмеялась над ним. Шарф не может…
– Еще как может! Примерь его. – Он набросил шарф жене на плечи и, шагнув ближе, обернул вокруг шеи. – Ты скоро почувствуешь, как он скользит под собственной тяжестью.
Гарольд схватился за концы шарфа… и несколько мгновений спустя отшвырнул кашне в другой конец холла. Мюриель согнулась, задыхаясь и кашляя.
– Это нечестно! Ты дернул за концы!
– Прости, дорогая, я не хотел тебя напугать. Я такой неуклюжий!
Магган и сам не на шутку испугался.
Когда шарф обвился вокруг горла Мюриель, его вдруг пронзила мысль: довольно лишь одного легкого движения, чтобы ее задушить. По какой-то непостижимой причине его захлестнуло отчаянное желание убить жену.
Весь следующий месяц он пытался не думать ни о чем, кроме работы, все больше погружаясь в уныние и безысходность, а потом… встретил Дороти Колмор.
Как и год назад, это случилось летним вечером, когда он в одиночестве ехал домой. Только на этот раз Дороти шла пешком. Заметив россыпь светло-пепельных кудрей и крупный алый рот, Гарольд вздрогнул и резко затормозил.
– Почему вы остановились? – заговорила мисс Колмор с неожиданной настойчивостью, смутившей Маггана.
– Почему вы идете пешком? – задал он вместо ответа встречный вопрос.
– После той аварии я больше не садилась за руль. Боюсь.
– Самое время начать сначала! – сердито сказал Гарольд. – Живо в машину. – Он чувствовал себя вправе прикрикнуть на эту женщину. – А теперь вы отвезете меня к береговой полосе. Потом повернете и поедете вдоль берега. И постарайтесь не угодить в реку. Без разговоров. Пошевеливайтесь.
Она медленно направила машину к береговой полосе, дала задний ход, развернулась и поехала вдоль берега, держась на расстоянии двух футов от кромки воды.
Проехав с десяток ярдов, Дороти остановилась, уронила голову на руль и разрыдалась.
– Не сдерживайтесь, поплачьте, – не стал утешать ее Магган. – Слезы – добрый знак. Вот вы и не бойтесь больше.
Девушка выпрямилась и повернулась к нему.
– Спасибо вам, Гарольд Магган! – Она посмотрела ему в глаза. Черные потеки туши на мокрых щеках придавали ее лицу выражение суровой непреклонности. – Мне тридцать один год, и вот уже девять лет я бездумно прожигаю свою жизнь. Вы первый… настоящий мужчина… которого я встретила.
Магган не имел ни малейшего опыта в беседах подобного рода. Что-то в словах Дороти (он и сам не знал, что именно) глубоко его взволновало. Он был твердо уверен в одном: не красота девушки заставила его наклониться и сжать ладонями ее лицо.
А она повторила:
– Спасибо вам, Гарольд Магган! Не говорите мне, но скажите своей жене, почему вы поцеловали меня… и вас не будет мучить раскаяние.
Он не испытывал раскаяния, поцеловав Дороти, поскольку в известном смысле не целовал ее вовсе. То есть поцеловал, но не так, как мужчина целует девушку в машине. Тот поцелуй был лишь жестом, знаком благодарности, ибо Дороти открыла ему правду о нем самом.
