Скоро Герберт заметил садовую калитку, а за ней, совсем рядом, желтые рукава и светло-зеленое платье, в лунном свете казавшееся серо-голубым. Он рванулся вперед, заключил любимую в объятия и сразу ощутил аромат, который никогда не встречал у других женщин: так пахнет гардения.
– О, милая! Слава богу! Ужасная галлюцинация! Привиделось, что ты стоишь под водой в Пьяном броде. – Сладкий цветочный запах дарил ему силы, сейчас он мог бы перепрыгнуть через любую стену. – Что же ты молчишь, Рита, дорогая?
– Но я не Рита! – обиженно воскликнула Рут Уотлингтон. – Что с тобой, Герберт?
Он резко отстранился и развернул ее лицом к луне.
– Наверное, все дело в платье, – произнесла Рут уже спокойнее. – Рита надела его один раз, а потом решила, что оно ей не идет, и отдала мне.
Герберт смотрел, ничего не понимая и не чувствуя, кроме запаха гардении, почти такого же явственного, как мгновение назад, когда ее голова лежала у него на плече.
– Я подумала, что галлюцинации или то, о чем ты говорил, относились ко мне. Ты явно был в истерике, иначе я бы не…
– А что, если это не галлюцинация? – в ужасе пробормотал Герберт. – Где Рита?
– В Линмуте. Поехала в гости к Колдерам – это семья ее кузена Фреда, у них там бунгало на побережье. Мистер Колдер позвонил еще до ее возвращения. Рита едва успела на автобус, который отходит без десяти девять. Уже на бегу попросила позвонить тебе, что я и сделала. Трубку сняла Эффи Камбер, одна из кухарок, может быть, ты ее знаешь. Я поручила ей передать тебе, что Рита уехала. Вот только, боюсь, поздно: около девяти.
– Я ушел из школы незадолго до девяти. Значит, Рита не появлялась возле Пьяного брода! – Герберт рассмеялся, но как-то нервно. – И все же… это было ужасно! Не дай бог увидеть такое!
– Войди в дом и расскажи все по порядку. Специально для подобных случаев держу бутылку бренди. Думаю, ты просто пересидел над конспектами… О, смотри: еще и руку поцарапал, даже кровь идет! Пойдем, попробую перевязать, хотя с трудом выношу вид крови.
– Ничего страшного. Наверное, поцарапался, когда падал.
Вслед за Рут Герберт вошел в дом, повесил макинтош в прихожей и устроился в гостиной. Как известно, у приятельницы он провел около часа и незадолго до одиннадцати, слегка захмелев от бренди, попрощался, намереваясь вернуться к себе. Рут делала все возможное, чтобы помешать началу расследования. Ни одна полицейская система, даже самая научная, не в состоянии объяснить, зачем убийце понадобилось тянуть время.
В качестве постоянного места укрытия омут явно не годился. Ей удалось быстро и незаметно покинуть место преступления, так что не имело значения, когда именно полиция обнаружит тело. К тому же никто не обратил внимания на важное заявление мистера Каддена: Герберт признался, что принял мисс Уотлингтон за Риту, потому что увидел не только платье, но и почувствовал неповторимый аромат духов невесты. И все же благодаря работе инспектора Рейсона из департамента нераскрытых дел Рут Уотлингтон была осуждена на том основании, что надела платье убитой соперницы и надушилась ее духами.
После изрядной порции неразбавленного бренди Герберт изложил Рут подробности предполагаемых галлюцинаций.
– Но омут глубокий, не меньше сорока футов! – возразила Рут. – Если бы в воде находилось тело, то погрузилось бы на дно и увидеть его без яркого света было бы невозможно.
– Знаю. Но в подобных случаях нелегко рассуждать спокойно.
Герберт повторил историю еще раз. Страх постепенно ушел, и разговор переключился на саму Риту – тему, увлекательную для обоих. Беседа была ложно истолкована комментаторами, решившими, что Рут вела себя как истеричка и возбуждала собственный ужас рассуждениями о жертве, которую сама же и убила. А тот факт, что мисс Уотлингтон показала гостю альбом с фотографиями младенцев, был квалифицирован как проявление крайнего лицемерия и патологической жестокости, что подтверждало заявление об умопомешательстве.
Правда тем временем заключается в том, что если бы Рут действительно отличалась лицемерием, то никогда не совершила бы страшного преступления. Больше того, «учительница, обыгравшая Скотленд-Ярд», попалась бы мгновенно, если бы полицейские могли представить, что способность к убийству вовсе не означает неискренность, жестокость и алчность.
Во время роковых событий Рут было тридцать семь лет, но если бы она умела одеваться, то выглядела бы не старше тридцати – хорошенькая, живая, спортивная, без намека на полноту. К сожалению, из-за чрезмерной скромности она не подозревала, что несколько умелых штрихов перевели бы ее из разряда обычных привлекательных женщин в разряд красавиц. В шестнадцать лет на школьной вечеринке Рут поцеловал одноклассник, а потом она случайно услышала, как тот со смехом рассказывает о своем «подвиге» товарищу.
