– Если твоя дочь мечтает стать супругой дипломата, то только потому, что не представляет, на какую жизнь себя обрекает. Да и сам Дерек пока этого не знает. Поверь, никакой романтики. Первые пятнадцать-двадцать лет – сплошная скука, практически безысходная. Работать и отдыхать приходится в одном и том же замкнутом, очень узком кругу, где почти все – твои родственники, родственники твоей жены или родственники родственников.
Вот оно что! Оказывается, все опять упирается в семейные связи! Однако Стенстоллер уже не был студентом, когда-то испугавшимся этих зловещих слов. Гнев медленно нарастал, и как раз в эту минуту к Хадденхему подошел старший официант:
– Звонил полковник Халлингберн, милорд. Спрашивал, не найдется ли у вас получаса зайти к нему.
– Спасибо за сообщение. Такси не вызывайте – быстрее и удобнее пройти через парк.
Стенстоллер понял, что звонок означает срочный вызов в королевский дворец для доклада.
– Полагаю, я потребовался, чтобы представить информацию относительно недавних болгарских событий, – пояснил Хадденхем, поднимаясь из-за стола. – Хорошо, что во дворце полчаса означают ровно тридцать минут. Вернусь, чтобы забрать табакерку, если ты еще будешь здесь. Ах господи, ну что за день! Прилетел на самолете к завтраку. В десять уже сидел на заседании кабинета министров. В одиннадцать начался прием во дворце, а вслед за ним ленч. А потом еще и заседание комитета в «Терракоте»!
Стенстоллеру показалось, что на грудь упала ледяная глыба, однако, прежде чем Хадденхем ушел, он все же нашел в себе силы спросить:
– Ты принимал участие в заседании комитета «Терракоты»?
Граф повернулся и печально, с мучительным трудом подбирая слова, произнес:
– Старина, мне очень жаль – право, бесконечно жаль, – что, прежде чем позволить Уэстлейку и Тарму предложить свою кандидатуру, ты не посоветовался со мной.
– Но почему, Хендон?
– Извини, пора идти. Нельзя заставлять их ждать. Поговорим, когда вернусь.
Сомнений не осталось: черный шар и провал!
Самообладание стремительно улетучивалось. Стенстоллер усилием воли постарался вернуться в момент перед катастрофой, которую воображение отказывалось принять, потом сказал себе, что честолюбивая мечта двадцати трех лет жизни только что потерпела крушение, и, наконец, вспомнил о Хильде, доверчиво прильнувшей к груди и заплакавшей от счастья, потому что ее долголетняя верность принесла мужу успех. Он не знал, как принять жестокий и несправедливый удар судьбы, и впервые в жизни подумал о самоубийстве.
Внезапно буря миновала, и Стенстоллер почувствовал себя так, как чувствовал лишь однажды, выпив слишком много старого, выдержанного бренди: холодным, решительным, сосредоточенным на достижении какой-то неведомой цели.
Он ни на миг не усомнился, что черный шар бросил не кто-нибудь, а сам Хадденхем, потому что давным-давно, еще в Оксфорде, сын банкира попытался проникнуть в клуб «Радлингтон», проявив отсутствие сдержанности, приличествующей члену тесного круга избранных.
Прежде чем потребовать сатисфакции, надо выполнить обещание и вернуть Хадденхему табакерку, сказал себе Стенстоллер, потому что всегда считал, что, оставив у себя подарок короля, прапрадедушка поступил, мягко говоря, не по-джентльменски.
Опасное состояние духа миновало бы, не причинив физического вреда, если бы насмешливая и жестокая судьба не сунула ему в руку шпагу – да, шпагу в самом прямом и ужасном смысле этого слова!
В клубе стало душно, и Стенстоллер, решив подождать Хадденхема у входа в парк, спустился в гардероб, где и услышал возмущенный голос Уэстлейка, горячо возражавшего служащему:
– Но что же, черт возьми, я буду с ней делать? Завтра в семь улетаю из страны. Придется дать жене телеграмму, чтобы зашла в клуб и забрала. О, Стенстоллер! Рад видеть! Представляете, переодевался здесь для визита во дворец, и лакей засунул шпагу под ремни саквояжа, потому что внутрь она не поместилась. А железная дорога отправила шпагу обратно, потому что по закону эта штука считается смертельным оружием. Подумать только: церемониальная шпага – смертельное оружие! Ей даже буханку хлеба не разрежешь, а острие как наконечник зонта.
– Отдайте ее мне! – машинально, в ледяном тумане, предложил Стенстоллер. – Возьму домой, а утром отнесу леди Уэстлейк.
Пока баронет рассыпался в благодарностях, Стенстоллер забрал из гардероба пальто и в холле принял от Уэстлейка шпагу. Ремень, представлявший собой широкую кожаную портупею, неуклюже болтался под ногами, и хозяин заметил:
– Можно отстегнуть и свернуть. Вот только найдется ли в карманах вашего пальто место?
В одном из карманов лежала книга, а другой занимала золотая табакерка. Стенстоллер переложил реликвию в нагрудный карман, что не укрылось от взгляда Уэстлейка:
– О, это же вещь Хадденхема, не так ли?
– Да. Вот только Хадденхем улизнул прежде, чем я успел отдать ему семейно-историческую ценность.
Пока прощались и желали друг другу успехов, Стенстоллер не переставал гадать, каким образом родственные связи Гвен могли помешать дипломатической карьере Дерека. Впрочем, ответить на вопрос не составляло труда.
