– Боюсь, мне нечего вам сообщить. Беседа касалась сугубо личных вопросов. Мы друзья с детства. Сын лорда Хадденхема и моя дочь недавно обручились, так что нам было что обсудить.
Молодой детектив заглянул в список вопросов, рекомендованных начальством. Следующим значилось точное время окончания встречи.
– Где-то около половины одиннадцатого; вряд ли я готов ответить точнее, – пожал плечами Стенстоллер. – Но вы можете проверить. Хадденхем оставался со мной до той минуты, пока не поступил звонок из дворца. Разумеется, вам об этом уже известно. Сотрудники королевской канцелярии наверняка помнят, когда именно позвонили в клуб. Старший официант сам передал сообщение. Я покинул клуб вскоре после графа.
Каждое слово было аккуратно записано.
– Остался только один вопрос, мистер Стенстоллер. Вам, случайно, не известно, имел ли лорд Хадденхем привычку нюхать табак?
– Известно: такой привычки граф не имел. – Стенстоллер добродушно улыбнулся. – В таком случае, спросите вы, откуда эта огромная золотая табакерка, правда? Раскрою вам эту тайну. Я сам отдал ее за обедом, хотя в некотором роде вещь и так принадлежала графу: не трудно увидеть на крышке фамильный герб рядом с королевским вензелем.
Он рассказал историю золотой табакерки и даже упомянул книгу Кайла «Жизнь Георга IV», чтобы полицейский отметил, что вопрос исчерпан.
Затем появились репортеры. Стенстоллер поведал ту же историю, но не упомянул о табакерке, так что та осталась в тени. Скотленд-Ярд счел, что с данным предметом не связано ничего подозрительного.
Дома Стенстоллера ждало письмо от лорда Тарма:
«Дорогой Стенстоллер!
Глубоко сожалею. Я навсегда покинул клуб «Терракота», причем сделал это в состоянии полного недоумения».
Четыре дня спустя авиапочтой пришло письмо от Уэстлейка:
«Дорогой Стенстоллер!
Ума не приложу, что, черт возьми, произошло в «Терракоте». Тарм тоже ничего не понимает. Разумеется, я отказался от членства в клубе. Смерть Хадденхема стала настоящим шоком. Прочитал о ней в «Таймс» во время перелета. Все случилось практически во время нашего с вами разговора и на расстоянии всего пары сотен ярдов от «Варсити». Искренне сочувствую Гвен и Дереку – теперь свадьбу придется отложить.
Искренне ваш
Содержание письма доказывало, что Уэстлейк ничего не подозревал. Шанс, что табакерка будет упомянута во время дознания или где-нибудь еще, практически равнялся нулю.
Пришлось пережить еще один визит полицейских, которые методично опрашивали всех членов клуба «Варсити». Стенстоллер подтвердил, что вышел из клуба около половины одиннадцатого, отправился прямиком на автостоянку, сел в машину и уехал домой.
Привратник дворца отметил, что лорд Хадденхем удалился без двадцати одиннадцать. В разговоре с полковником Халлингберном он упомянул, что собирается вернуться в клуб. Следовательно, убийство произошло примерно без четверти одиннадцать. Таким образом, если бы Стенстоллер отправился на стоянку не сразу, то вполне мог бы совершить преступление. Точно так же, как еще дюжина джентльменов, покинувших гостеприимные стены в то время. Поскольку ни на кого из них не падала тень подозрения, равно как не существовало ни малейшего мотива, Скотленд-Ярду пришлось выдвинуть версию о неведомом иностранном политическом фанатике. Спустя полгода досье перекочевало в Департамент нераскрытых дел.
Свадьбу отложили на год – точнее, на четырнадцать месяцев, – поскольку Дерек, теперь уже лорд Хадденхем, остался на дипломатической службе и был вынужден согласовать торжество с рабочим графиком. Гвен в совершенстве освоила немецкий и итальянский языки, а Стенстоллер вернулся к обычной жизни, уклонившись от мучительного разговора с Хильдой и скрыв факт своего провала. Вокруг «Терракоты» не возникло ни шума, ни разговоров, и он решил, что знать неприятные подробности жене ни к чему. Больше того, банкир несколько изменил жизненные ориентиры. Под его умелым руководством фирма развивалась чрезвычайно успешно, и перспектива стать своим в высшем обществе уже не казалась столь заманчивой. Когда молодые прочно обустроились в новой жизни, Стенстоллер решил продать дело и удалиться на покой. Теперь семейные традиции представлялись ему такими же пустыми, как и традиции тесного круга «настоящих людей».
