— Я, товарищи, работаю избачом, — говорил он, — нахожусь в самой гуще мужицкой жизни. Нередко читаю крестьянам брошюры Ленина. Владимир Ильич учит нас всех уму-разуму. И мы уразумели из его книг, что крестьянину мелким хозяйством из нужды не выйти. Ленин говорит, что «если мы будем сидеть по-старому в мелких хозяйствах, хотя и вольными гражданами на вольной земле, нам всё равно грозит неминуемая гибель». Это очень резко, прямо и справедливо сказано. Не только облик, но и нутро деревни (а главное нутро!) может изменить кооперация, сельскохозяйственная, потребительская, кустарно-промысловая. Мы, деревенские активисты, боремся за это. Помогайте и вы, рабочие, помогайте деревне обилием дешёвых товаров через кооперативную систему. А ещё бы скорей дождаться нам своих тракторов, да как можно больше. Будьте уверены, когда мужик сядет на общественный трактор, тогда никакая сила не своротит нас с правильного пути. Тракторные гусеницы раздавят частного хозяйчика, мы в это верим и вместе с вами добьёмся этого. Спасибо вам, товарищи, за хороший, радушный приём. Будем надеяться на то светлое будущее, когда и вы время от времени станете посылать в деревню своих представителей посмотреть, как идут у нас дела. Ну, а если понадобится нам ваша помощь в классовой борьбе — выручайте. У вас опыт богаче, зорче взгляд в будущее…
Обратясь к президиуму, Терентий взволнованно добавил к сказанному:
— Ваше многолюдное собрание рабочих постановило приветствовать товарища Ленина. Нас, гостей-экскурсантов, здесь немного, горсточка. Но от имени многих тысяч вологодских, валуйских, звенигородских и прочих крестьян присоедините к телеграмме и наше мужицкое приветное слово Владимиру Ильичу, наше пожелание скорей ему выздороветь и приступить к великому делу. И пусть кто близок к нему оберегает от всяких случайностей его славную, драгоценную для всего трудового человечества жизнь!..
Дружные рукоплескания покрыли последние слова Чеботарёва. Собрание, начавшееся отчётом директора, превратилось в митинг, посвященный смычке рабочих и крестьян. И этот митинг продолжался до полуночи. В общежитии, когда экскурсанты ложились спать, сосед по койке заметил Терентию:
— А мы-то думали, вот вологодский вахлачок появился, а ты, браток, эге-ге! Остёр и себе на уме. Речь сказал что надо!..
Утром комендант общежития обошёл все комнаты и предупредил деревенских гостей, что если кто из них не успел справить свои дела в срок, может остаться ещё хоть на неделю. И многие остались. Но Терентий подумывал о делах, ожидавших его в волостной читальне. На десятый день пребывания в Москве он решил распорядиться проездными деньгами: за четыре рубля приобрёл новую пару крепких «скороходовских» ботинок, на три, рубля купил брошюр политических и сельскохозяйственных; рубль израсходовал на разные мелочи. Оставался чистоганом новенький, с одной стороны голенький без единой буквы, хрустящий червонец. Куда его?.. На Москве-реке у Нескучного сада качался на волнах, весь блестящий, словно серебряный, гидросамолёт «Юнкерс». За червонец самолёт поднимал кого угодно на пятнадцать минут в воздух, показывая столицу с верстовой высоты. Разве можно лишить себя такого удовольствия?.. Пусть последний и единственный червонец в кармане, но жди — когда ещё может представиться такой заманчивый случай. Чеботарёв сел в кабину и с ним три экскурсанта. И тогда стало явью то, о чём он раньше мог слышать только в сказках. Самолёт с шумом пронёсся по реке и вдруг отделился от воды, стал набирать высоту над садами, над Воробьёвыми горами, потом, накренясь на одно крыло, развернулся и пронёсся над монастырём, окружённым кирпичной стеной с башнями по углам. День был ярко-солнечный, внизу по крышам кирпичных домов скользила тень «Юнкерса». С замирающим сердцем, с восторгом, какого никогда в жизни не испытывал, Терентий смотрел вниз, а Москва без конца, без края своим величием переполнила его воображение. Четверть часа промелькнула, как дивный мимолётный сон. Самолёт, в лазурной вышине похожий на чайку, недолго кружился, блестя и сверкая. Послушная лётчику машина стремительно снизилась на Москву-реку.
В первую очередь о поездке в Москву на выставку, со всеми подробностями и увлечением, Терентий рассказал Пилатову. Запершись на ключ, чтобы никто не мешал, Пилатов два часа слушал его, не перебивая, а потом сказал: