Официант был из прежних, бывалых, понимал толк в проезжих людях. Косарёв внушал ему всем своим видом и поведением надежду на то, что от него может перепасть на чай, хотя в первом классе парохода и были вывешены на видном месте печатные ярлыки: «Официанты на чай не берут», «Чаевые унижают достоинство человека».
Подкрепившись довольно вкусной ухой, Терентий взял «Ветхий завет» и, оставив в каюте одного Косарёва, уединился внизу на корме, стал готовить свой «номер» в программу первоочередного сеанса Паули Кессаро.
Рифмованные строки записывал карандашом на полях книги:
Так начал Терентий своё вступление к скороспелой и, как ему, вообще, казалось, полезной вещи. Затем он дал соответствующую, с его точки зрения, оценку деяниям седовласого Саваофа и подробно остановился на создании человека — Адама.
Получалась целая антирелигиозная поэма!
Терентий не помнил, сколько времени просидел он на корме парохода. Утомлённый, он смотрел помутневшими глазами на седые буруны, неотступно бежавшие за кормой.
Вниз по Шексне пароход шёл стремительно. День подходил к концу. Миновали Иванов Бор и Топорню, не так далеко осталось ехать до Череповца, — ещё каких-нибудь две-три пристани. Терентий вернулся в каюту. После стерляжьей ухи, как видно, Косарёв продолжал трапезу. Перед ним стояли две опорожненных бутылки. Захмелевший Пашка глуповато улыбался. Вошёл официант. Вежливо справился:
— Вы до Череповца?
— Да, до Череповца, — важничая, ответил Косарёв, — но если понравится, мы можем и до Рыбинска без пересадки.
— Будьте добры, вот счётик-с!..
— Девятнадцать рублей и сколько-то копеек? — небрежно прочёл Пашка. — Чепуха! Это совсем по-божески. Не то, что в Ленинграде, где в ресторанах нещадно дерут. Ну, знаете ли, там такие тузы нэпманы, что они могут вас купить вместе с этим пароходом. Для них пароход, это всё равно, что простому смертному калоши купить.
Положив счёт на тарелку, Пашка сказал:
— Будьте добры ещё скляночку коньяку, фунтика два яблок, расчёт потом…
Официант, извиваясь, удалился, быстро принёс заказанное и, сказав — «Кушайте на здоровье», ушёл снова.
— Пей, Терёша! Это же не что-нибудь, коньяк!
— Не буду.
— Почему? На нашем деле нельзя не пить. Куда же деньги девать?
— Для денег дыр хватит.
— Да, ты не в отца. Того я, конечно, помню лучше твоего. Я тебя значительно постарше… Да, покойный твой отец водочку хлестал здорово…
— А я пить не хочу, не могу и не буду, ты напомнил мне об отце, — проговорил Терентий и глубоко задумался.
Ему представились картины безрадостного детства: пьяный отец, обруганная, избитая мать. С похмелья за верстаком сидит хмурый, неразговорчивый отец, сапожничает. Мать, повязанная платком, около печки, на железном противне выпекает ячменные любимые калачи…
— Нет, я пить не буду, — наотрез отказался Терентий и отставил рюмку с коньяком.
Между тем пароход подходил к Шекснинскому железнодорожному мосту. За мостом пристань. На высоком левом берегу Шексны село Устье-Угольское. Бедненькое село, не чета Устью-Кубинскому, но всё же село — волостной центр с подобающими учреждениями.
Как ни пьян был Косарёв, но корыстная сообразительность не покинула его в эту минуту. Он почесал свою чрезмерно лохматую голову, поморщился и, ударив ладонью по столешнице, твёрдо решил:
— Терёша, бери билет в зубы, а твой и мой чемоданы в обе руки, выходим здесь. В Череповец ехать я раздумал.
— Почему?
— Объясняться будем на берегу, — засмеялся Косарёв. — Сказано — выходим здесь!..
— Моё дело маленькое, куда игла — туда и нитка, — послушно отозвался Терентий и, так как был уже второй свисток, схватив чемоданы, поспешно направился к выходу.
Прошло две-три минуты. Косарёв вышел за ним. Пароход отвалил от пристани.
А потом, сидя с Терентием на своём чемодане, пьяный Пашка таращил вставной стеклянный глаз, а другим, настоящим, подмигивал вслед уходившему пароходу и, помахивая шляпой, насмешливо говорил:
— Мерси, камрад-официант, прошу прощения, позабыл я с вами рассчитаться за коньячок, за стерлядку и прочее. Позабыл-с!..
— Да ты, видать, с намерением позабыл? — возмущённо спросил Терентий.
— Не всё ли равно. Деньги всегда и везде пригодятся. Надо их уметь экономить.
— Ну и ну! Как это называется? Подлость? Мелкое жульничество?.. Не думал я, что ты такой… гаденький…
— Как хочешь, называй, мой грех, я в ответе. — Пашка нагло захохотал и, взяв чемодан, поплёлся к волостному исполкому.
Терентий шёл позади него и ругал себя за то, что ушёл с баржи с этим, как теперь ему стало ясно проходимцем.
В исполкоме Косарёв подошёл к телефону и ухитрился соединиться с Вологдой.